— Если это племянник вашей милости, — отвечал с поклоном привратник, — он может и без паспорта проехать. Ведь он, верно, у вас остановится?
— О, конечно! и пробудет довольно долго. — Привратник беспрепятственно пропустил карету и дядя с племянником въехали в городок. Бургомистр и весь город негодовали на привратника. Ведь мог бы он хоть запомнить нисколько слов из того, что говорил племянник. По ним можно было бы сообразить к какой национальности принадлежат и он, и дядя. Но привратник мог только объяснить, что это ни по французски, ни по итальянски, а скорее по английски; что молодой человек буркнул нечто вроде «Goddam!» Так выпутался из затруднения привратник и по всему городку заговорили о молодом англичанине.
Оказалось, что молодой англичанин был столь же невидим как дядя: но разговоров о нем в городе было немало. Да и как было не говорить? Прежде дом старого чудака был нем как могила, теперь нередко оттуда неслись такие неистовые крики, такой страшный гам, что испуганные обыватели толпами сбегались к дому и без стыда заглядывали в окна. Видели, как молодой англичанин в красном фраке и зеленых брюках, со всклокоченными волосами и разъяренным лицом, с невероятною быстротою мелькал перед окнами, а дядя его в красном халате и хлыстом в руке бегал за ним по комнатам, часто промахивался, но иногда и попадал, судя по жалобным крикам племянника. Женщины города прониклись таким состраданием к несчастному юноше, что убедили бургомистра вмешаться в дело. Тот написал «чужому господину» записку, где в довольно резких выражениях упрекал его в истязании племянника и грозил взять юношу под свое особое покровительство.
Каково же было удивление бургомистра, когда, в ответь на его записку, явился к нему сам «чужой господин», в первый раз после десятилетнего пребывания в городе! Старик очень извинялся, что потревожил общество грубым обращением с племянником, но что он вынужден так поступать по просьбе родителей юноши; что племянник умный и милый молодой человек, но туго усваивает языки. А, между тем, так необходимо обучить его немецкому, чтоб иметь возможность со временем представить его приятному обществу Грюнвизеля. Что поделаешь? Иногда только силою заставишь его внимательнее относиться к делу! Бургомистр вполне согласился с доводами любезного старичка, а вечером все в пивной знали, что «чужой господин» самый милый и образованный человек; жаль только, что не приходится видеть его в обществе. «Но, терпение, господа», — закончил бургомистр, — «как только племянник научится немецкому языку, оба появятся на наших собраниях».
Случай этот совсем переменил взгляды общества. Стали считать незнакомца образцом вежливости, жаждать ближайшего знакомства с ним и перестали содрогаться, слыша крики в старом доме. «А, верно урок немецкого идет», — говорили прохожие и спокойно проходили.
Месяца через три обучение немецкому прекратилось; старик пошел дальше. Жил в городе старый расслабленный француз, который преподавал танцы молодежи. Чужой господин послал за ним и предложил обучать племянника танцам. Он любезно предупредил его, что племянник хотя и очень понятлив, но довольно упрям во всем, что касается учения. К тому же он раньше брал уроки у другого танцмейстера и тот обучил его турам окончательно непригодным для общества; племянник же вообразил себя великим танцором, хотя его танцы не представляли ни малейшего сходства с общепринятыми танцами. Танцмейстеру обещали теперь талер за час и он с восторгом взялся обучать молодого сорванца.
Француз потом уверял, что в жизни ничего не видал забавнее этих уроков. Племянник, довольно высокий, стройный молодой человек, хотя ноги его были несколько коротки, — появлялся в красном фраке, надушенный, завитой, в зеленых штанах и перчатках глясе́. Он говорил мало и с сильным иностранным акцентом и сначала был всегда очень мил и приличен; потом начинал дурачиться, скакать, вертелся как исступленный и выкидывал такие антраша, что у танцмейстера дух занимало. Когда тот хотел его остановить, племянник швырял в голову французу башмак, а сам на четвереньках кружился по комнате. В таких случаях внезапно появлялся старик в широком красном халате, с ермолкою из золотой бумаги на голове и хлыстом в руке. Племянник начинал выть, прыгал по столам и комодам, взбирался даже на подоконники и что-то мычал на каком-то странном языке. Старик в красном халате не смущался, стаскивал его за ногу, стегал хлыстом и поправлял ему галстук; после этого племянник утихал и урок танцев продолжался беспрепятственно.
