Тогда конюха и гаремные невольники пришли в бешенство от бесстыдства жида, который шутил над собственностью султана, и ни минуты не сомневались, как ни казалось это неправдоподобным, что он украл и коня, и собачку. Часть людей осталась продолжать поиски, а шталмейстер и главный евнух схватили Абнера и потащили к султану.
Наскоро был созван совет и, в виду важности события, Мулей Измаил сам председательствовал. Для начала присудили виновному с полсотни ударов по пяткам. Как ни кричал и ни визжал Абнер, как ни уверял в своей невинности, как ни обещал рассказать все чистосердечно, как ни взывал: «Немилость султана, что рычание молодого льва, а милость его, что роса для травы!» или «Не опускай длани своей, пока очи и уши твои закрыты» — Мулей Измаил дал знак и поклялся бородою Пророка и своею собственною, что жид заплатит головою за страдания принца и обмороки султанши, если не найдутся беглецы.
Еще не смолкли крики несчастного Абнера, как пришла весть, что и конь, и собачка найдены. Алину застали в обществе нескольких мопсов, особ приличных, но все же общество неподходящее для нее, придворной дамы; а Эмир, набегавшись вволю, нашел, что травка на берегу соседнего ручья много вкуснее овса придворных конюшен.
Мулей Измаил потребовал от жида объяснения. Тот обрадовался случаю, хотя несколько поздно, высказаться, трижды прикоснулся лбом к подножию трона и начал.
— «Великий государь, царь царей, повелитель востока, звезда правды, зеркало истины, пучина премудрости. Ты, сверкающий как золото, сияющий как алмаз, твердый как сталь, выслушай меня, раз дозволено рабу твоему возвысить голос пред светлым престолом твоим. Клянусь Богом отцов своих, Моисеем и пророками, не видал я ни священного коня твоего, ни прелестной собачки кроткой повелительницы нашей. Выслушай, как было дело.
Я спокойно прогуливался после дневных трудов, ровно ни о чем не думая, когда, выходя из рощи, удостоился чести встретить его великолепие, господина обер-шталмейстера, и его бдительность, черного стража твоего благословенного гарема. На мелком песке между пальм я заметил следы какого-то животного; насчет следов меня не проведешь: я тотчас же узнал следы маленькой собачки; другой след, рядом с передними ногами, след как бы слегка заметенного песка, указал мне, что у собачки чудные длинные уши; а так как местами на больших промежутках песок был нисколько взрыт, я подумал: верно у крошки длинный пушистый хвост и она порою обмахивалась им. От меня не ускользнуло и то, что один след все время был мельче, чем остальные; значит, собачка, если смею так выразиться, прихрамывает.
Что касается до коня твоей светлости, я заметил след его на одной тропинке. Как только я увидел крошечное, благородное копыто, тонкую, но резкую стрелку, я сказал себе: это конь из породы ченнер, благороднейшей из всех. Ведь еще четырех месяцев нет, как милостивый мой государь и повелитель продал одному чужеземному принцу целый табун этой породы; брат Рубен присутствовал при торге и мой милостивый повелитель еще большую прибыль получил. Так вот, видя, что следы равномерны и далеко друг от друга, я невольно подумал: вот галоп благородный! такой конь лишь царю в пору! Я вспомнил того коня, о котором поется в песне: «Он бьет копытом и ликует в гордом сознании своей силы; он смеется над опасностью и не знает страха, не бежит от меча, хоть грозно звенят вокруг колчаны и ярко блещут пики и копья». Что-то заблестело на земле, я нагнулся, как всегда делаю, когда вижу что-нибудь блестящее, и поднял камень. На нем остался след копыта и по нем я узнал, что подкова серебряная; ведь одной черты с меня довольно, чтоб знать чистый ли металл или нет. Тропинка, по которой я шел, была семи футов ширины и местами пыль с пальм была стряхнута. Конь хвостом смахнул, подумал я, значит хвост трех с половиною футов длины. Под деревьями, крона которых начиналась футов пять от земли, валялись свеже-сорванные листья; вероятно быстроногий беглец стер их своею спиною. Тут же попалось несколько золотистых волосков, значит конь золотистой масти. А как вышел я из кустов, вижу по дороге утес, а на утесе черта. Ну, уж эта черта тебе знакома, думаю, не так ли? Тоненькая как волос черточка, а все же золотая. Вероятно, животное при скачке задело за камень удилом. Как тут ошибиться? Разве не знает весь свет твою благородную любовь к роскоши, о величайший из властителей? Разве последний из твоих коней не устыдится прикоснуться к другому удилу, как из чистого золота? Так вот и оказалось, что…»
