Когда же танцмейстер довел воспитанника до того, что тот мог танцевать под музыку, племянник преобразился. Пригласили музыканта. Его усаживали на стол. Танцмейстер изображал из себя даму и надевал шелковую юбку и ост-индскую шаль; племянник подходил к нему с приглашением и начинал вальсировать. Это был неутомимый танцор, надо сказать; он не выпускал танцмейстера из своих цепких объятий; как тот не кряхтел, не стонал и не вырывался, он должен был танцевать, пока не падал, или пока у музыканта не сводило рук от усталости. Француза эти уроки совсем изводили, но талер, который аккуратно выплачивал ему старик, и вино, которым он каждый раз потчевал его, производили надлежащее действие; танцмейстер каждый день клялся покинуть несносного ученика и каждое утро возвращался к нему.
Добродушные обыватели Грюнвизеля смотрели на дело иначе, чем старик-француз. Они находили, что молодой человек прямо создан для жизни в обществе, а дамы и девицы, вздыхавшие о недостатка мужчин на балах, радовались такому ловкому танцору.
И вот, однажды, служанки, возвращаясь с рынка, доложили своим господам о необыкновенном событии. Перед домом «чужого господина» стояла роскошная карета с чудными лошадьми и лакей в красной ливрее держал подножку. Все видели как двери дома растворились и оттуда вышло двое господ. Один, постарше, был дядя, а другой, вероятно, племянник, что так туго обучался языку и так бешено танцевал. Оба вошли в карету, дверцы захлопнулись и карета — ну, кто бы это ждал — покатила прямо к дому бургомистра.
Такое сообщение переполошило всех хозяек. Мигом все сбросили фартуки, стащили не совсем чистые чепцы и привели себя в порядок. В домах поднялась кутерьма, расставляли, прибирали, подчищали все в гостиных. «Несомненно», — говорили во всех семьях, — «несомненно, чужой господин поднялся вывозить в свет племянника. Старый чудак десять лет не мог носа никуда показать; ну, да простится ему вина ради племянника: тот, говорят, прелестный молодой человек».
Всюду не могли нахвалиться редкими гостями. Старик дядя оказался очень достойным, очень разумным господином; он только как-то странно посмеивался, когда говорил, так что нельзя было сказать серьезно ли он говорит или нет; но в общем он разговаривал обо всем, о погоде, о местности, о летних увеселениях в горах и все так приятно, так прочувственно, что все были очарованы. Но племянник! Тот очаровал с первого взгляда все сердца. Назвать красивым его было нельзя; нижняя часть лица, особенно подбородок, как-то чересчур сильно выступала, да и цвет лица был смугловат; кроме того, его портила странная гримаса: он как-то изредка щурил глаза и чавкал зубами. В общем же находили его довольно интересным. Но фигура! Это было одно движение, одна грация. Платье не сидело, а как-то особенно красиво висело на нем; он не ходил, а носился по комнатам, то бросался на софу, то рассаживался в кресле, далеко выставив ноги. Это могло бы считаться, пожалуй, неприличным для всякого другого молодого человека, но на всем лежал такой отпечаток гениальности! «Ведь он англичанин», — говорили все, — «ведь они все так: англичанин спокойно разляжется и вздремнет на диване, нимало не смущаясь, что десять дам стоя́т из-за него; англичанину таких мелочей нельзя ставить в упрек. Посмотрите, как он предупредителен с дядей». И действительно, достаточно было взгляда дяди, чтоб остановить расшалившегося племянника, когда тот начинал подскакивать по комнате или забираться с ногами на диван; да и как тут винить его, когда дядя в каждом доме повторял, обращаясь к хозяйке с обворожительною улыбкою: «Племянник немного груб и невоспитан, но, надеюсь, вы не откажетесь принять его под свое особое покровительство; он не может не измениться под таким благотворным влиянием».
Так был введен в свет знаменитый племянник и весь Грюнвизель некоторое время ни о чем другом не говорил. Старый господин на этом не остановился; он, казалось, в корень изменил свои убеждения и образ жизни. После обеда он отправлялся с племянником в горы, в погребок, где собиралось все избранное общество, пили пиво, играли в кегли. Племянник и тут оказался несравненным: он никогда не сбивал меньше пяти или шести. Только на него иногда нападал какой-то странный каприз: он вдруг бросался за шаром прямо в кегли и с грохотом все их расшвыривал; или, собьет короля и от радости живо голову вниз, а ноги вверх и перекувырнется. Или, не успеют оглянуться, он уж где-нибудь на козлах рядом с зазевавшимся кучером; сидит и строит всем гримасы.
Старик дядя всегда в таких случаях вежливо извинялся перед обществом за повесу; но все смеялись, приписывали все юношескому пылу, уверяли, что в его возрасте сами были не лучше, и все страшно любили веселого «кузнечика», как его называли.
