– А потом, в десять лет мне казалась перлом искусства нарисованная ящерица, живущая в подаренном отцом террариуме. Папа, гравёр по профессии, назвал мою акварель цветной фотографией и очень сожалел, что в рисунке нет моего отношения к ящерице.
– То есть? – не понял я.
– То есть, Игорёк, ты не выразил своего сочувствия к узнице, которую весной собираешься выпустить из её стеклянной тюрьмы.
Об этом и напомнил отец, посоветовав мне побыть страдающей ящерицей. И я стал ею.
– Каким образом? – удивился я.
– Тем же, как и писатели перевоплощаются в своих персонажей. Плачут их слезами, любят, радуются или горюют вместе с ними. И тогда я «переселился» в террариум и стал беззащитной ящерицей.
– Вы серьёзно, Игорь Дмитриевич?
– Более чем серьёзно. Я жил ею в добром десятке рисунков. Я стоял ею на задних лапках у металлической колонки террариума и жаловался солнечному лучу. Был и другой вариант. Она передними лапками утирала слёзы, которые, поймите правильно, капали на мою палитру из моих глаз. А весной я сфантазировал моё счастливое преображение в торжествующую ящерицу. Она, воздев руки-лапки к солнцу, ликовала на пне.
Кажется, слушая Баранова, я тоже преображался в радостную ящерицу.
– Конечно, – продолжал Баранов, – знатоки-анималисты, рисующие животных, назвали бы мой акварельный цикл ерундой и на́думью. А папа сказал, что во мне просыпается мыслящий, чувствующий художник. И для проверки он отослал в окантовке мой «крик души» на выставку детских рисунков.
– Что сказали там?
– Там наградили меня тремя подарочными коробками. Одна с тюбиками дорогих акварельных красок, другая с колонковыми кисточками. В третьей большой коробке была именная лупа с выгравированной на её ручке надписью: «Не пренебрегай деталями».
Добавлю, что, став профессиональным художником, Игорь Дмитриевич сделался настоящим соавтором детских книг, выразительно и точно досказывая неизвестное детскому разуму.
– Легко сказать «довообрази», – говаривал Игорь Дмитриевич. – Не всякому «довоображению», особенно дошкольному, дано увидеть, что стоит за словами гейзер, шарманка, кенгуру, северное сияние…
Побывав несчастной ящерицей, он не оставит коня без подков, петуха без шпор, не нарисует осла с заячьими ушами. Он знает: дети очень придирчивы, особенно сельские. Они замечают малейшее отсутствие на рисунке чего-либо… например, здравого смысла… у избы без трубы или с трубой ниже деревянного резного конька.
Не оттого ли часты в книжках несуразные рисунки «под детей», что не научились сочувствовать тем, кого и для кого рисуют?
На лесной опушке, в небольшой деревушке жил Ваня. Дурачком он не был, но и умником не слыл. Пришло Ване время за дело браться – мастерство по сердцу выбирать. А какое мастерство ему по сердцу, он не знает.
Тогда ему отец говорит:
– Иди, сынок, в лес. Лес, Ваня, семьсот семьдесят семь лесных мастеров знает. Вот и увидишь, каким тебе мастером быть.
Не поверил Ваня, что лес семьсот семьдесят семь мастеров знает, потому как сам-то он знал только одного лесного мастера – дровосека. Не послушал отца и не пошёл в лес.
А в этом году лес именинником был. Он раз в сто лет именины справлял. Потому что жизнь у леса – не одна тысяча лет, и каждый год рождения справлять – большой расход.
Как-то проснулся Ваня до солнышка. Не сам встал, а скамейка его разбудила, на которой он спал.
– Вставай, – говорит, – Ваня, с меня. Я в лес пойду.
– Это ещё что такое? Зачем ты в лес?
А скамейка ему:
– Сегодня, – говорит, – в лесу праздник. Именины, день рождения и всё прочее. Лес свою деревянную родню собирает. И потому как я тоже деревянная, его кровная племянница, непременно должна идти.
Сказала так скамейка и быстрёхонько на своих четырёх ножках побежала в лес.
Ваня глазам не верит. Только за скамейкой и стол, и стулья в лес собираться стали. Поторапливают Ванину семью:
– Скорей чай пейте, пока мы не ушли.
Отец, мать, дедушка с бабушкой торопятся – пьют-едят, ложки моют, посуду, утварь деревянную трут, глянец наводят. Потому как им на именинах неряхами нельзя показаться.
Ну хорошо. Вымытые чашки, ложки на стол уставились, берёзовый веник за ножку стола увязался, а бочки, кадушки, лохань сами по себе за столом покатились. Колода дубовая долблёная, из которой скотину поили, и тесовые ворота вместе с корытами и коромыслами на телегу грузиться стали. А баня с колодезным журавлём на санях решили ехать. Те хоть и скрипят, трещат по летней поре, а везут. Своя ноша не тянет.
Глядит Ваня – всё деревянное имущество на именины в лес собирается. И старуха-изба тоже начинает отряхиваться да охорашиваться. Изба у Ваниной бабки шаль кашемировую поверх крыши надеть выпросила, потом два нижних венца вместо катков под себя подложила и покатилась на них к лесу.
Видит Ваня – на дворе одна печь да самовар остались, да и те попутчиков подыскивают в лес ехать.
– А ты-то, кирпичная печь с медным самоваром, какая лесу родня? – спрашивает Ваня. – Вы-то ведь не в лесу родились.
