– Да вон же она, комолая. Раньше еле ноги таскала, а теперь хоть паши на ней.
Услышал такое Васятка и к Гаврику Козыреву побежал. Рассказал ему про чудеса на болотце и спросил:
– А вдруг это сущая правда?
Громко расхохотался Гаврюшка Козырев, сказал:
– Эх вы, Копейкины-Полушкины… Грошевики. Из своей болотной грязи вылезти не можете, пустобрёхам разным верите… – и пошёл-пошёл всякие обидные слова говорить.
А Васятка не слушает, о своём думает.
Думал он, думал и придумал так, что чуть не задохнулся от радости. К бабушке побежал и рассказал ей всё, начиная с золотого оленя, и стал её упрашивать:
– Давай, бабонька, я болотной жижи-грязи в большую кадушку натаскаю, а ты ноги свои в неё ставь. И вдруг да…
– Попытка – не пытка, – говорит бабушка. – Давай.
День лечит в болотной грязи свои ноги бабушка Авдотья. Другой лечит. Ничем-ничего. Но про себя думает, что грязь – не мазь. Терпеть надо. Олень не один день на болото ходил. И комолая корова тоже не одну неделю туда бегала.
Прошло сколько-то не так уж мало дней, тепло бабушка почуяла в своих ногах, а через месяц – силу. Сама из кадушки ноги выпростала и по горнице пошла.
Вскрикнул Васятка. На колени пал перед бабушкой. Обнял её. Болотную жижу слезами омывает. И бабушка тоже сквозь своё счастье ревмя ревёт. Не только ходячим ногам радуется, зрячим умом своего внука любуется. Себя в нём видит. А потом…
А потом всё как по писаному пошло. Учёные на Тухлявое болотце понаехали. Не сказку о златорогом олене проверять, не на комолую корову дивиться, – когда на глазах у всех сидячая Васяткина бабушка на своих ногах за грибами ходит.
Расчистили болотце, застолбили, оградой обнесли. Дома стали подыматься. И выросла богатая народная здравница. Славное название ей дали, а в народе её по-старому зовут – Тухлявое болотце. И кто ни приезжает сюда, чтобы свои недуги в болотце оставить, хорошую молву о Васятке Копейкине увозит.
А недавно один хороший мастер, что здесь ноги себе вернул, порешил эту быль-небыль красками пересказать. Редкой сказочной росписью стены надумал разукрасить. Никого его даровитая кисть не обошла. Всем место нашлось. И золоторогому оленю на болотце. И комолой корове. И доброй бабушке Авдотье. И, само собой, старательному следопыту Васе Копейкину…
Это был старый, тупой, неизвестно откуда появившийся Топор. К тому же он страдал забывчивостью, так как у него отшибли память, когда дробили им камень в щебень. Известно, что всякое применение инструмента не по назначению даёт плохие результаты. Так и тут. Топор даже плохо слышал. И художнику пришлось кричать, разговаривая с ним. А так как дело происходило летом и окна мастерской живописца были открыты, то вскоре все узнали о невзгодах мастера, у которого почему-то поблёкли краски, высохли кисти и не слушаются руки. Прежде он рисовал картины, которые радовали людей. А сейчас?.. Отчаявшись, он издевательски бросил Топору:
– Не тебя ли, никчёмный, без роду без племени, изобразить мне?
– Ох-ох-ах, зря вы так, – закряхтел Топор. – Ваш отец, редкий знаток былей-небылей и прекрасный столяр, рассказал бы обо мне много интересного. Кстати, где он теперь?
– Вот именно, что прекрасный столяр. Не тебе чета. Его есть за что ценить. Он переехал куда-то. Да это к делу не относится.
– Как знать, как знать, – проскрипел с порога Топор.
– О чём ты?
– Да вот прикидываю, в чём секрет, найти бы ответ. Почему кисти ощетинились, разобиделись и рисовальщик невесел, места не находит из-за ерундовой ерунды на своей картине.
– Ну, знаешь, не тебе, заброшенный, страхолюдина безродная, о красоте судить.
На том разговор и кончился. А на другой день в мастерской началось столпотворение. У дверей собрались глубоко обиженные столярные инструменты.
Первым пришло Долото. Оно пожаловало со своими сёстрами: худенькой плоской и упитанной полукруглой Стамесками. Представившись хозяину, Долото назвалось старшим сыном знаменитого Топора.
– Правда ли, что это твои дети? – спросил художник. Топор на это даже не повёл расколотым топорищем.
– Позвольте мне. Невежество и незнание истории порождает нелепые вопросы, – заявило Долото, – поэтому замечу, что роду «безродного» моего отца ни много ни мало миллион лет. Давным-давно топор был первым и единственным орудием людей. Он служил и широким ножом-резаком, и пилой, и молотком, и сверлом. Прадед моего отца, Каменный Топор, был родным сыном палки и камня. У него появился сын Бронзовый Топор. От него-то и произошли Железный и, наконец, Стальной Топор. Такова в двух словах родословная моего отца, семье которого, не забудьте, миллион лет.
Старый Топор, стоявший в углу мастерской, напряг слух. И, кажется, прошептал: «Дети мои». А Долото продолжало:
