– Когда появился на свет мой отец Стальной Топор, люди увидели, что, способный на многое, он не так ловок, чтоб долбить дерево. Его лезвие слишком широко, а топорище чрезмерно громоздко. Несподручно долбить им корыта, лодки, не говоря уж о мелких предметах. И люди задумались об удобном для долбления Топоре. Вскоре появилось я, Долото. Моё лезвие напоминает отцовское, но намного у́же, поэтому я проникаю в дерево глубже. Топорище превратилось в ручку.
– Да-да, это было именно так, к тому же у Долота отверстия точнее. Очень надёжный помощник, – послышалось из угла.
– А это мои дочери, – кивнул Топор на Стамесок.
– Очень приятно, – отозвался художник, делая наброски того, как от Топора произошло Долото.
В это время снова раздался звонок в передней. На пороге появился Рубанок. Он вкатился подобно автомобилю и, стараясь не касаться острым режущим лезвием паркета, обратился к художнику:
– Маэстро! А не хотите ли вы создать галерею столярных инструментов, начав с портрета моего папаши Топора?
– Как, он вам тоже папаша? – Художник пожал плечами. – Что между вами общего? Никакого сходства.
– Ничего общего? – усмехнулся Рубанок. – Это на первый, поверхностный взгляд, но попробуйте заглянуть вглубь… Да, в Академии художеств вам преподавали историю искусств, но история техники, извините, для вас – тёмный лес. А я помню себя с самого раннего детства.
Прежде мой отец Топор не только рубил деревья, но и отёсывал их. Отёсывал более или менее гладко, однако со временем стали нужны очень гладкие бруски и доски. Тут-то и появился я. Вглядитесь в меня внимательнее, – моё стальное железко не что иное, как топор, вставленный в деревянную колодку. И, закрепив лезвие клином, люди принялись строгать новым инструментом.
Рубанок попросил карандаш и набросал для ясности свой автопортрет в разрезе, а затем попросил разрешения пригласить братьев.
– Шерхебель! – представился один из них. – Я тоже, как и Рубанок, предназначен для остругивания. Но для чернового, подготовительного. – Сказав так, он для убедительности показал свой чуть загнутый, заточенный полукругом язык. – Пусть мой стальной язык грубоват, но есть и у меня заслуги в столярном деле. Я первым снимаю черновую стружку. Как бы ты, Рубанок, строгал без меня? Ты притупился бы на первой же доске.
Рубанок не спорил.
– Фуганок, имею честь, – отрекомендовался третий из братьев строгающих столярных инструментов. Элегантный, с фигурной ореховой ручкой, двойным острым железком и хорошо отполированной колодкой, Фуганок сказал: – Я создан для чистовой работы. Я устраняю все погрешности, допущенные моим братом Рубанком, выравниваю бугорки и ложбинки. Я фугую с предельной точностью. Шерхебель начинает остругивание, Рубанок продолжает его. А я – завершаю.
– А я шлифую доски до зеркального блеска, – пропищал кто-то очень тоненьким голоском, – моё имя Шлифтик. За тонкую шелковистую стружку моя сестричка Наградка зовет меня Стружо́к. Наградка не смогла прийти, столяр как раз делает ей сложные пропилы, не доходящие до краёв доски.
Необычайно острое железко Шлифтика чуть-чуть выглядывало из прорези.
Снова звонок. Снова появились посетители. Они вошли, кружась, целой оравой.
Художник схватился за голову. Это были Свёрла, Буравы, Перки. Это была весёлая семья сверлящих инструментов.
– И вы все дети Топора? Это начинает быть забавным, – рассмеялся художник. – Я вас слушаю, доказывайте своё родство.
В мастерской уже не хватало стульев, да и опасно было сажать на них вращающиеся Свёрла и Перки. Такие непоседы живо пробуравят сиденья.
– Судите сами, – ответило за всех Сверло. – Долото признано вами сыном Топора. Я же – Долото, заточенное по-особому и кружащееся, приводимое во вращение Коловоротом, так же, как Перки, Бурав и вот эти Буравчики для сверления мелких отверстий.
Тем временем к Топору возвращалась память. Такое обилие знакомых голосов разбудило в нём приятные воспоминания, как в праздничные дни все его дети, внуки, племянники собирались у него. Прикрыв глаза, художник тоже думал о своём.
Но тут вбежали Пилы.
– Здравствуй, папочка, – взвизгнула Поперечная пила, приникая к стальной щеке Топора.
– Тебя и не узнать! – начал было Топор. – Давненько…
Ему не дали договорить Продольная пила и Ножовка, каждая чмокала его в щёку.
– Ну нет уж! Пилы не ваши дочери, совсем не похожи! – развёл руками художник. – Однако Топор так образован и сведущ, что, может быть, назовёт их своими племянницами! – Художник явно насмешничал.
– Да нет, нет, – не отступал Топор. – Это мои кровные дочери.
Тут все заметили, что у Топора окончательно восстановилась память и он принялся отрубать предельно чёткие фразы.
– В глубокой древности мне приходилось не только колоть и отёсывать дерево, но и перерубать его поперёк. Это делалось при помощи моего острого носка. Трудно представить, сколько нужно было усилий. Долго думали люди, прежде чем догадались, что при маленьком, очень-очень тонком врубе можно перерубить дерево быстрее и легче, если сотни маленьких острых носков соединить в один инструмент. Пилой назвали новый инструмент.
