Художник внимательно посмотрел на Пилу и главным образом на её зубья. Каждое из них оказалось не чем иным, как уменьшенным острым носком Топора. А Топор продолжал:
– Каждый из зубьев пилы, вгрызаясь в дерево, вырубает из него мельчайшие щепочки, которые лучше назвать опилками. Происходит массовое врубание, или пиление. А теперь скажите, не родными ли дочерьми я должен назвать их, будь они одноручными Ножовками, фигурными или выкружными, закреплёнными в деревянном станке, или небольшими Наградками? Их зубья режут, только если пилу-малютку двигать назад. Однако мы убедили и утомили художника, не станем больше мешать.
Столярные инструменты послушались и дружно отправились восвояси. Они шли длинной-предлинной вереницей, распевая переиначенную песенку про Синюю птицу: «Мы длинной вереницей идём за сказкой-птицей».
Топор, притворив за ними дверь, вернулся в угол к порогу. Художнику вспомнились слова отца о тупом топоре, который только раздражает и озлобляет. Пропадает радость, наслаждение от работы тупым топором. Уметь точить – целое искусство. Точить очень трудно. «Поэтому сначала, – говорил отец, – точить буду я, а потом постепенно научу тебя».
А разве не говорилось отцом: «сдружайся с топором»? Бывало, покажет мальчик отцу свои рисунки. Хорошим услышит похвалы и обязательно с добавкой: «И топора не бойся, сынок. Пусть он тебя боится и слушается. С топора всякий дельный человек начинается, а без топора и головастый грамотей в безруких растяпах ходит». Прикрыв глаза, видит художник, как отец сидит неподалёку на любимой табуретке. Зимой любуется шустрыми синицами-кузьками на кормушке за окном. Или рассказывает одну за другой лукавые сказки. Бывало, забавно шутит за ужином. А потом какая-то злая фея развела их. Слушать отца показалось неинтересным, советы его надоели. Постепенно сын перестал задавать вопросы, а потом даже отвечать своему отцу. Любимая опустевшая табуретка у окна по-прежнему ждала. Художник и не заметил, как её вынесли на чердак: просторнее, мол, будет. Уходя, она будто уговаривала какое-то испуганное существо: «Не бойся, ты уходишь не насовсем, он обязательно вернётся за тобой. А пока идём со мной на чердак, милая заброшенная Совесть».
Художник открыл глаза: «Привидится же такое. Не иначе сказок наслушался». Глядь – перед ним чудо наяву. Блестит остро наточенный Топор и смеётся: «С пробуждением вас! Никак чья-то Совесть проснулась». Глазам не верит художник, протёр их для пущей ясности, а Топор сияет, как новенький.
Выйдя в переднюю, он увидел отца в пальто, надевающим шапку.
– Будь здоров, мальчик мой, я приходил наточить топор, тебя-то не успел этому обучить…
– Ну нет уж, хватит уходов, папа. – И он крепко обнял отца.
И снова, как прежде, на расписной, высокой, с точёными ножками скамеечке сидит сказочно-кудрявый седой столяр, любуется синицами и снегирями за окном, а неподалёку увлечённо работает художник. Ему словно улыбаются краски и кисти. В перерывах он просит отца: «Поговори со мной» – и слышит: «Было это или не было, но есть поверье, что орудиями бога грома были каменные топоры. Разгневавшись, бог рубил и выкорчёвывал им огромные деревья. Иначе разве находили бы под выкорчёванными бурей деревьями каменные топоры? Нет, не зря крестьяне называли их громовыми стрелами». Или расскажет, как в древности жрецы приносили жертвы Топору, установленному на троне из агата: «Не удивляйся, мой мальчик, у египтян само слово бог изображали фигуркой – топором с рукояткой…»
О каждом инструменте есть своя сказка. Ими можно заслушаться. Но я должен и могу теперь, глядя на мольберт, закончить свою. Свою сказку счастливого старого Топора. А потому приглашаю вас на семейный ужин.
В огромной столярной мастерской посредине составлены верстаки, образующие длинный стол. В глубине на почётном месте сидит старый Стальной Топор, насаженный на новое топорище. Он поблёскивает отточенным остриём. На нём великолепно сшитый сюртук и галстук из щепок морёного дуба. За спиной Топора на стене в кленовых рамках изображены его предки: Каменный Топор и Бронзовый Топор.
По левую и правую стороны стола, заставленного яствами, сидят его дети и внуки. Рубанки, Фуганки, Шерхебели в жабо из стружек. Долото и Стамески красуются в выдолбленных ими из липы шляпах. Свёрла и Перки – в академических балетных пачках, присыпанных опилками. Они готовы к вращению в танцах и замерли в ожидании. И, наконец, шумное семейство Пил, ручки которых украшены браслетами и бантами.
– Это было очень трудно, – столяр взглянул на молчащего художника, – зато нарисовано так, что всякий, увидев этот «Семейный ужин», проникается уважением к древнейшим, но до сих пор необходимым инструментам. Ведь в каждом из них заключена своя сказка, порой ещё не рассказанная. Так что не верьте людям, которые говорят, что вымерли сказки и перестали существовать волшебники. Мы-то с вами знаем, что сказка вечна.
