Преображение Сони наделало много шуму – как среди ее соплеменников, что было, в общем-то, вполне понятно, так и среди русских, которые неожиданно для себя увидели, что местные жители вовсе не уродливы, как это казалось вначале. А вернувшийся за Соней муж сначала ее не узнал, потом испугался и рассердился: как она посмела смыть с себя все обереги против злых духов, которые с детства накладывали и намазывали на гиляка общающиеся с потусторонним миром шаманы.
– Ты теперь открыта всем черным силам, – кричал он на жену (переводил оказавшийся у Невельских Дмитрий Иванович Орлов). – Через тебя в наш дом войдет страшная беда! Пища, которую ты приготовишь, будет отравой, а дети, которых ты родишь, будут заразными и их придется убить…
Соня плакала, Екатерина Ивановна и Авдотья ее утешали, а Невельской и Орлов успокаивали разошедшегося мужа. Поначалу происходящее показалось им смешным, но когда Накован сказал про убийство детей, за него взялись всерьез.
С большим трудом его убедили, что Соня уже много дней как побывала в бане, и никаких злых духов в доме не объявилось, наоборот – все здоровы, и перловая каша, которую она научилась готовить, совсем неядовита: все едят и нахваливают; что русские постоянно моются в бане и становятся от этого только здоровей; что сегодня как раз суббота, банный день, и его приглашают тоже помыться и одеться в чистую одежду.
Соня тоже ластилась к мужу, успокаивала, красовалась перед ним.
В общем, уговорили, попарили и помыли (и тоже поделились одеждой, в основном из запасов Орлова), и в результате получили весьма симпатичного молодого человека, который долго не мог поверить, глядя в зеркало, что это именно он, а поверив, пустился в какой-то ритуальный танец – по кругу, прихлопывая в ладоши и выделывая ногами замысловатые па. Соня присоединилась к мужу, а Орловы с детьми и Невельские с Авдотьюшкой с веселым любопытством наблюдали за странным ритмичным танцем и тоже подхлопывали в такт.
Потом все вместе ели кашу, сваренную Соней, и пили чай.
– Вот какое чудо творит русская баня, – сказал Геннадий Иванович Катеньке, еле заметно кивая на раскрасневшихся молодых гиляков. – Они словно обряд крещения прошли и духом воспарили. Вы, Катюша, с Авдотьюшкой великое дело сотворили, а мы с Дмитрием Ивановичем добавили. Думаю, после такой бани у нас в общении с амурскими народами куда меньше будет проблем.
– Мы еще и стирать их научим, и огороды разводить, – заявила Екатерина Ивановна. – Харитония Михайловна, Авдотьюшка, верно я говорю?
Женщины дружно подтвердили правоту юной хозяйки, а Геннадий Иванович засмеялся и приобнял жену за плечи:
– Вот не знал, что ты такая заводила!
Под новый, 1852, год в зимовье собрались все члены экспедиции, и Катенька задумала общее празднество с рождественской елкой. Елку поставить в центре поселка, украсить ее самодельными игрушками и гирляндами и устроить вокруг нее маскарадный хоровод. А для угощения напечь пирогов с рыбой и какой-нибудь дичью – ну, там с зайчатиной, медвежатиной или тетеревятиной (в тайге, в березовых «островах» водились тетерева-косачи), – с клюквой и брусникой. После хоровода взрослым – чарку водки и пирог, детям – сладкий чай и ягодный пирожок. Вот и праздник!
Только елку Екатерина Ивановна предложила нарядить не к Рождеству Христову, а на неделю раньше – к Новому году. И пусть потом стоит хоть до Масленицы, сердце радует.
– Опять что-то новенькое, – заметил Невельской. – К Новому году вроде бы елку не ставят.
– Ставят, уже ставят, – заверила Катенька. – У нас в Смольном давно ставят. До Иркутска еще не дошло, но я читала, что во многих губерниях России Новый год встречают с елками. А ты что, против?
– Да нет, что ты! У нас так мало праздников – пусть лишний раз люди порадуются. Только пирогов много не пеките – у нас муки маловато.
