– Будем считать, что возвращение русских в Приамурский край началось. Спустя сто шестьдесят лет здесь снова зазвучали наши мольбы к Всевышнему о ниспослании нам крепости духа и силы для преодоления всех трудностей, лишений и опасностей, кои нам предстоят в ближайшее время в достижении цели на благо Отечества. Нас всех одушевляют мнение государя о нашем явлении на Амур как о поступке благородном и патриотическом, сочувствие цесаревича Александра Николаевича и великого князя Константина Николаевича, который оказывает мне честь, ведя со мной личную переписку, и, наконец, преданность амурскому делу генерал-губернатора Муравьева. Я думаю, что выражу нашу общую решимость, несмотря на опасности и совершеннейшую малость имеющихся средств, достичь поставленной самим себе цели и тем самым исполнить свой долг перед Отечеством. За это я и предлагаю поднять бокалы! Ура!
– Ура! Ура! Ура! – пронеслось по вечернему зимовью и эхом отдалось в остальных домах, где за своими скромными столами сидели казаки, матросы, мастеровые – холостые и семейные россияне.
Пальмерстон был краток:
– Дамы и господа, я ухожу с поста министра иностранных дел.
В ответ – гробовая тишина. В глазах всех агентов, находившихся в это время в Лондоне и собранных сэром Генри для экстренного совещания, застыл один вопрос: а что будет с нами? Пальмерстон прочитал его мгновенно и ободряюще улыбнулся:
– Пугаться и унывать не следует. Вы продолжаете работать как работали. Правительства Империи меняются, но интересы ее остаются неизменными. А вы – лучшие защитники и проводники этих интересов во всем мире. Я уверен: никто не посмеет разгонять элиту разведки. И потом, вряд ли мы расстаемся надолго. Лорд Рассел, который спасовал перед давлением королевы и предал меня, продержится в кресле премьера еще не дольше одного-двух месяцев, а в новом кабинете я буду обязательно. Правда, вряд ли в качестве министра иностранных дел – внешней политикой жаждет заниматься принц Альберт, а под его началом я работать не хочу и не буду. – Голос виконта стал холодным, глаза потемнели, и даже седой вихор надо лбом, казалось, вздыбился. – Но в любом случае без меня им не обойтись: кто-то же должен готовить войну с Россией. Занятие это довольно грязное и дурно пахнущее, в белых перчатках и с надушенным платочком к нему не подступиться.
– А вы уверены, сэр, что война с Россией неизбежна? – спросила мадам Найтли, работавшая по Германии.
– Разумеется, раз уж этим занимаюсь я. – Пальмерстон улыбнулся, но глаза его остались холодными. – Русский медведь почти подмял под себя Турцию и протягивает лапы к Персии, а там рядом наша Индия. Это чревато… Думаю, османы скоро не выдержат и обрушат свой праведный гнев на северного агрессора, а Великобритания, естественно, будет на стороне правых. Надо отбить охоту у славянских дикарей равняться с Европой.
Пальмерстон говорил, как всегда, смешивая свои истинные мысли с традиционным британским лицемерием. Ему нравился этот политический «коктейль», он постоянно пользовался им в своих выступлениях в палате общин, вызывая восхищение как у искренне верящих в «истинно британские ценности», так и у прожженных политиканов, чем, собственно, и объяснялось его удивительное долгожительство в английском истэблишменте: правительства менялись, а лорд Пальмерстон каждый раз получал портфель государственного секретаря по иностранным делам. Разумеется, причиной были не только слова, но и дела. Однако с некоторых пор принц Альберт стал все больше вмешиваться в функции различных министерств, в первую очередь – иностранных дел, писал меморандумы, выказывая в них свое мнение и советуя ему следовать. Министры жаловались премьеру лорду Расселу, но тот находился под большим влиянием королевы, а та открыто считала своего мужа гениальным и во всем его поддерживала. Один Пальмерстон фактически игнорировал «советы» принца, и между ними то и дело вспыхивали поединки по вопросам внешней политики. Не умея и не имея возможности сравняться с министром, принц вместе с супругой распускал слухи о связях лорда с хорошенькими женщинами и его непомерном чревоугодии. Они искренне считали, что тем самым порочат лорда в глазах общества, но эффект от этих слухов получался прямо противоположный. Фигура виконта становилась поистине легендарной: его жизнелюбию, энергии и оптимизму завидовал весь истэблишмент, а несомненные удачи во внешней политике добавляли славы, создавая образ человека эпохи.
