Кузьма, хоть и был старше, а частенько слушался молодого Шлыка: тот много чего повидал на пути из Тулы в Забайкалье и разбирался в жизни куда как лучше побратима. И на этот раз кивнул согласно и замолчал, а Гринька подбодрил фельдшера:
– Давай, дед, выкладай свою особливость. Да долго не тяни: голод – не теща, пирожка не подаст.
– А вы ешьте, мои хорошие, ешьте, – засуетилась Устинья Макаровна, однако молодые не обратили на ее слова внимания, вопрошающе глядя на Савелия Маркелыча.
Тот как-то по-особому вскинул голову, будто норовистый рысак, и встал. Взял свою чарку, но сразу поставил на место, одернул рубаху-косоворотку, подпоясанную наборным кавказским ремешком. Видно было: волнуется.
– Дорогие мои! – сказал он надтреснутым тенорком и оглядел сидящих. – Да-да, вы все за последнее время стали для меня дорогими. Родными! – с силой выделил фельдшер, видимо, особо значимое для него слово. – Сначала Татьяна, она вообще как дочка, потом – остальные. А уж внуча-ата-а! – Дед даже зажмурился от удовольствия, произнося это сладкое для него слово. Родители переглянулись с довольными улыбками и ухмылками, а он продолжил: – Так вот, дорогие: чтобы стать родными по-настоящему, решили мы с Устиньей Макаровной соединить наши руки и наши жизни на все те годы, кои нам остались на этом свете. То есть обвенчаться. Вот такое мое заключение.
Гринька покосился на побратима – тот сидел, вытаращив глаза, губы шевелились, но слова оставались беззвучными и что это были за слова – известно осталось Кузьме да Богу.
– Ой, как здорово! – сказала Татьяна. – Правда, Любаша?
– А маманя-то согласная? – спросила подруга, обращаясь к свекрови.
Устинья Макаровна, не поднимая глаз, снова густо покраснела.
– Не видишь, что ли? – засмеялась Танюха. – Самая согласная!
– А вы, дед, не староваты венчаться-то? – наконец выговорил вслух Кузьма.
– Старость, сынок, венцу не помеха – была бы любовь! – с превеликим достоинством ответствовал Савелий Маркелыч.
– Ну, ежели любовь… – смешался Кузьма, – тогда, конешно…
– И я не такой уж и старый – всего-то шестьдесят седьмой идет. А матушка твоя – вообще, молодуха. Ей скоко было, когда она тебя родила? Небось годков осьмнадцать? Сложи со своими и получится – ей жить да жить. Еще и родить сможет!
Устинья Макаровна замахала на деда руками, а Гринька захохотал – открыто, белозубо:
– А что, дед, давай наперегонки? На Амуре русские люди ой как будут нужны! Придет туда наше войско казачье – станицы будем ставить, города…
– Одним войском, Гриня, не обойдешься. Войско землю не огладит, а если землю не огладить, не приласкать – она никогда нашей не будет, и мы ей будем чужие.
– Дак я о том же. Будем рожать, а дети наши будут новый край осваивать. Мы им наказ такой оставим, на веки вечные: будьте к земле добрыми, докажите ей, что мы здесь – свои.
Зимняя степь – картина безотрадная. Особенно в бессолнечные дни. Белая пустыня внизу, кое-где слегка подмазанная серыми тенями от сопок и увалов, такая же белая пустыня вверху с серыми пятнами там, где скопились более плотные облака, и – всё. Ну, если обернуться, еще цепочка следов от восьми пар лошадиных копыт, пробивающих до земли нетолстый слой снега, но она сливается с пустыней уже в полусотне метров позади.
Два всадника на выносливых мохноногих монгольских лошадках да на чембурах две лошадки заводных, сейчас нагруженных тюками с провизией и палаткой, – больше, насколько охватывает взгляд, ничего живого нет.
Вагранов не любил степь. Ни летом, ни, тем более, зимой. Прожив свои первые восемнадцать лет в глухом таежном междуречье Камы и Вятки, исходив по охотничьим тропам в чащобах не одну сотню верст и встречаясь один на один с росомахой и медведем, не говоря там о прочих волках и рысях, он, уже в солдатах, испугался, увидев впервые большие безлесные пространства. Потом, правда, привык, но полюбить – увольте! Он и фамилию свою воспринимал как лесную, выводя ее из слова
Можно было, конечно, вывести фамилию и от старого слова «варган», что означало какой-то простенький музыкальный инструмент, но Ивану Васильевичу больше по душе было первое.
