Вообще-то, в высочайшем указе на имя генерал-губернатора Муравьева, подписанном 8 февраля 1850 года, про обследование Левобережья не говорилось ни слова. Зимовье должно было от имени Российско-Американской компании вести торговлю с гиляками, не касаясь лимана и Амура, под строгим наблюдением и руководством генерал-губернатора. Однако, подумал Геннадий Иванович, внимательно вчитавшись в текст, не все так просто в этом указе. Он знал от Льва Алексеевича Перовского, что пункт пятый – «Для приведения в исполнение на месте этого указа, а равно и для выбора места для зимовья в распоряжение генерал-губернатора командировать капитана II ранга Невельского» – был вписан государем собственноручно, и компания недругов в Амурском комитете – Нессельроде, Чернышев, Берг и Сенявин – приняла эту сентенцию как наказание за самовольство слишком много взявшего на себя «первооткрывателя». Но устройством зимовья и торговлей с гиляками мог заняться кто угодно и в гораздо меньшем чине – к примеру, прапорщик корпуса флотских штурманов Дмитрий Орлов, который уже многие годы жил в Аяне и торговал с местным населением. Нет, императору понадобилось направить туда истинного первооткрывателя, да еще и с повышением: согласно положению направляемые на службу в Сибирь сразу получали следующий чин или звание, и Невельской тоже стал капитаном первого ранга, хотя всего лишь три месяца назад был капитан-лейтенантом. Чудны твои дела, Господи! И напрасно он тогда, в Якутске, допустил до сердца ревность к Завойко. Сам оказался в таком же положении.
«Что же из всего этого следует?» – думал Геннадий Иванович. И пришел к неожиданному выводу. Как раз накануне своего сватовства.
«Наверное, государь не сомневается в очередном самовольстве упрямого моряка. Как же, – вполне возможно, думает он, – Невельской будет в двух шагах от мечты всей своей жизни и не сделает этих шагов, чтобы ее достигнуть? Да быть того не может! Сделает он эти шаги и тем послужит на благо Отечества. А я, думает государь, приказывать ему не должен, поскольку Китай мой приказ может принять как политический вызов и, если не начать войну, то закрыть торговлю в Кяхте в его силах, а это – громадные убытки для государственной казны. Император на такой афронт пойти не имеет права, а если же какой-то капитан ссамовольничает, то и спрос по всей царской строгости с него одного».
Вот так рассудил и уверил себя Геннадий Иванович и, естественно, в первую очередь поделился своими умозаключениями с Катенькой, когда они после вечернего чая снова вдвоем, держась за руки, сидели в гостиной. Невеста, несмотря на страстность в речах и поступках, оказалась тоже не чужда рассудительности и посоветовала никому не говорить о столь глубоко запрятанной государевой тайной поддержке замыслов строптивца.
– Если вы ошибаетесь, то не будет повода над вами посмеяться, а если правы, в чем я совершенно уверена, государь вас в обиду не даст, – горячо говорила она.
– Вы полагаете, и генерал-губернатору не стоит говорить?
– Ему – в первую очередь!
– Но почему?! Ведь Муравьев все время ратует за то, чтобы Россия закрепилась на Амуре. Мы с ним единомышленники, и его поддержка бесценна. Если честно, не будь его, я вообще мог не попасть к устью Амура. Да и мы, в конечном счете, могли бы не встретиться.
– Милый, милый Геннадий Иванович, вы себя недооцениваете. – Катенька сжала его пальцы и заглянула в глаза. – Муравьев просто администратор, наверное, неплохой, мне дядюшка говорил, но он не способен на гениальные открытия.
– Почему? – искренне удивился Невельской.
– Я заметила: он малообразован. Уж во всяком случае «Фауста» Гете в оригинале не читал. Да и на русском, наверное, тоже. Он хороший военный, дослужился до генерала, но… – она замялась, а потом выпалила: – …у военных голова иначе устроена.
– Я ведь тоже военный, – заметил Невельской.
– Ну, какой же вы военный! Только по мундиру. Вы совершили великие открытия и с ними войдете в историю. Уже вошли! А о Муравьеве, если и вспомнят, то лишь в связи с вами.
– Нет, Катенька, вы нехорошо говорите. – Невеста обиженно поджала губы. – Не сердитесь, но таких администраторов, как Николай Николаевич, еще не было, и будут ли другие – неизвестно. И я все-таки не пойму, почему не надо ему говорить о моей догадке.
– Да потому! – вскричала Катенька. – Если он будет знать, то с легким сердцем пошлет вас на нарушение указа и думать не будет, как защитить от гнева государя. Все, мол, само образуется, и ладно. Еще и орден получит! Это называется: чужими руками жар загребать. А вот пусть побеспокоится и голову поломает, как вас уберечь.
Упоминание об ордене неожиданно кольнуло в сердце. Вспомнилось, что за опись сделанных открытий ему полагался крест Святого Владимира 4-й степени и пенсия, но Нессельроде и иже с ним добились от государя лишения Невельского этой награды – в порядке наказания. Тогда он воспринял «экзекуцию» спокойно, а сейчас вдруг стало горько и обидно. Всего лишь на мгновение, но все-таки…
