Катенька уловила это едва заметное изменение в настроении жениха и сразу же начала восхищаться его «замечательным прочтением» указа и заявила, что «никто-никто не догадается об истинном смысле пятого пункта». И, хотя Геннадий Иванович предполагал, что ее слова – всего лишь женская уловка для поднятия духа, ему стало приятно и, сам не понимая зачем, он вдруг сказал:
– Николай Николаевич уж точно не понял его истинного значения.
Сказал и даже засмеялся, вспомнив, с каким выражением лица Николай Николаевич читал царский указ. Он бы назвал его смесью почтительности и отвращения. Почтительности к форме – все-таки подпись самого императора – и отвращения к сути.
– Рука моего заклятого друга Нессельроде… – сказал генерал, закончив чтение, и положил бумагу на стол. Фраза осталась незавершенной; Невельской, сидя в кресле, ждал продолжения, и оно последовало. Муравьев похлопал ладонью по столу, видимо, обдумывая, как подипломатичней выразить свою мысль, но ничего не придумал и простодушно улыбнулся: – Что перед вами хитрить – мы же единомышленники. Слов нет – царский указ надобно исполнять, но и допустить невозможно, чтобы кто-либо иной прежде нас занял устье Амура. Теперь, когда благодаря вам мы знаем, какие возможности сулит России обладание этой поистине великой рекой, лишиться таких возможностей из-за, мягко говоря, недальновидности советников государя – суть государственное преступление.
Муравьев вышел из-за стола, сел напротив Невельского и положил руку ему на колено, как бы подчеркивая особую доверительность своих слов:
– То, о чем я хочу вас просить, Геннадий Иванович, может оказаться весьма опасно по своим последствиям…
– Николай Николаевич, – укоризненно перебил Невельской, – я вам не раз говорил, что следует как можно скорее занять устье Амура и все бухты южнее его, дабы подтвердить принадлежность побережья России. Потому просить меня не надо, да вы, по своему положению, и не имеете права на такую просьбу. Как и я, разумеется, не имею права выполнять подобную просьбу. Но мое положение много ниже вашего, и ответственности за последствия на мне меньше. Если я что-то нарушу, то меня в первую очередь накажете вы, а потом, может быть, и государь. Если сочтет мои действия вредными для Отечества.
– Ваши действия принесут Отечеству одну лишь пользу, – пылко сказал генерал. – И те, что были, и те, что будут. Я уверен, государь оценит их именно так. По крайней мере, я неоднократно писал ему об этом. И в любом случае я вас на произвол судьбы, а вернее, на произвол Нессельроде, не оставлю. Для меня это – дело чести!
Оснований не верить Муравьеву у Невельского не было: до сих пор его слова, по крайней мере, во всем, что касалось Амура, не расходились с делом. Собственно, именно поэтому Геннадия Ивановича и начали грызть сомнения в правильности своей позиции умолчания, доходившие до того, что он обвинял себя чуть ли не в предательстве общего дела. И только приход «Охотска» в залив Счастья и начавшиеся авральные работы сперва отвлекли капитана от угрызений совести, а позже это самокопание в сравнении с насущными заботами и задачами показалось настолько ничтожным, что вскоре забылось и больше не вспоминалось.
27 июня транспорт «Охотск» бросил якорь в заливе, в полумиле от восточной кошки. На берегу виднелся лагерь из трех палаток и двух больших шалашей; дымился костер, а к судну направлялась маленькая байдарка о двух веслах. С борта «Охотска» бросили штормтрап, и по нему поднялся прапорщик корпуса флотских штурманов Дмитрий Иванович Орлов. Сорокачетырехлетний краснолицый крепыш двигался легко и свободно: перемахнув через фальшборт, он встал навытяжку перед Невельским, но Геннадий Иванович не стал слушать его рапорт, а шагнул навстречу и по-простецки обнял сотоварища. Они были знакомы с прошлого года, когда Орлов пришел из Аяна к Шантарам на двух байдарах специально для поиска потерявшегося «Байкала». Найти транспорт ему не удалось, но потом в Аяне капитан-лейтенант и «вечный прапорщик» (так представился Орлов) как-то сразу сблизились и относились друг к другу с большой душевной теплотой.
Возможно, причиной столь стремительного содружества стал необыкновенно сердечный прием, оказанный Геннадию Ивановичу семьей Орлова. Многие годы лишенный домашнего уюта, Невельской всей душой потянулся к небольшому (жена Харитония Михайловна и двое детей) дружному и даже больше того – взаимно-нежному семейству. В любом случае он был искренне рад, что именно Дмитрию Орлову генерал-губернатор поручил организовывать необходимую помощь миссии капитана I ранга. На этого человека, имеющего неоценимый опыт службы на крайнем Востоке России, бескорыстного и независтливого, можно было положиться во всем, не беспокоясь за последствия.
