…Геннадий Иванович пустил к потолку колечко дыма и снова взялся за перо: «4 сентября я послал Н.Н. Муравьеву отчет о своих действиях и распоряжениях. Привожу здесь отрывок из донесения: «…оставаясь в Петровском и действуя только лишь в пределах данного мне повеления, опасения мои, выраженные Вам еще в 1849 году, о возможной потере для России навсегда Приамурского края, если при настоящих открытиях мы не будем действовать решительно, могут легко осуществиться. Представленные мной факты подтверждают эти опасения. Поэтому вся моральная ответственность перед Отечеством пала бы справедливо на меня, если бы ввиду этих фактов я не принимал всевозможных мер к отстранению этого».
Написав строчки, предназначенные для будущей книги, Невельской неожиданно почувствовал себя не вполне уютно. Он вдруг осознал, что проговорился о том, что копошилось в глубине души. С одной стороны, получалось, будто бы он оправдывался, что не стал заниматься рутинной работой по расторжке с гиляками, с другой – утверждал свое первенство в постановке амурского вопроса. И то, и другое, теперь признавал он, не совсем точно. Особенно «и другое». Да, он прежде Муравьева «заболел Амуром» и соображения по возвращению Приамурья России были в основном его, Невельского, однако именно Муравьев всегда поддерживал и отчаянно бился за них с шатией-братией Нессельроде. И что бы значили они, эти соображения, если бы не было рядом генерал-губернатора? Мало ли великих мечтаний остались втуне, не получив такой поддержки?
Ему стало так скверно, что он достал початую бутылку рома, налил полстакана и залпом выпил. Не полегчало.
Впрочем, что теперь терзаться? Донесение он уже отослал, Муравьев его в любом случае прочитает, а что подумает… Ну, что ж, то и подумает.
Через неделю, решив все вопросы с отправкой в Петровское на «Охотске» семейства Орлова, запасов провианта на зиму и необходимых для строительства материалов и инструмента, а также товаров для расторжки с гиляками, Геннадий Иванович двинулся из Аяна в Иркутск, чтобы лично объяснить Муравьеву свою позицию.
Однако генерал-губернатор уже убыл в столицу, оставив приказание Невельскому и Корсакову по возвращении в Иркутск немедленно следовать за ним, взяв с собой все нужные документы.
В Петербурге стояли на удивление погожие последние октябрьские дни, затянувшаяся золотая осень. Листва на деревьях осыпалась лишь наполовину, парки и сады казались окутанными полупрозрачной золотисто-красноватой дымкой. В такое время Николай Павлович любил пребывать в одиночестве в Царском Селе. Ему нравилось бродить по аллеям, загребая сапогами разноцветные сухие листья. На память приходили пушкинские строки: «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» Император, вообще-то, стихи не любил, как не терпел любые словесные завитушки и виньетки – ему по душе была строгая выверенность чертежей и схем, он и в государстве хотел добиться всеобщего порядка, чтобы все колесики механизма власти крутились в установленной очередности на своих местах – да вот никак это не получалось, и он временами ощущал прямо-таки боль от несовпадения его желаний и реальности. И вот парадокс: стихи не любил, а многие строчки Пушкина и даже целые стихотворения помнил наизусть – благо на память никогда не мог пожаловаться. Может быть, потому, что они были поразительно просты и в то же время часто задевали в душе потаенные струны и звучали им в унисон? А может быть, память таким образом компенсировала чувство вины перед поэтом. Нет, не за то, что император имел несколько интимных свиданий с Натали: она была первой красавицей света, и он совершенно искренне посчитал бы себя оскорбленным, если бы не заполучил ее. Правда, это оказалось не столь уж сложно, а еще она уже на первом свидании, очаровательно краснея, призналась, что не любит мужа, что он, император, в постели много сильней и приятней его. Это ему говорили практически все замужние красотки, оказавшиеся в царских объятиях, а невинные девицы просто млели от счастья. И в этом смысле Николай Павлович не считал себя виноватым ни перед Пушкиным, ни перед братом Михаилом. А виноват он был в том, что не остановил ту дурацкую дуэль. Такой талант не уберег! А царь не имеет права разбрасываться талантами, даже если ему что-то или кто-то не нравится, они – не его собственность. Таланты принадлежат вечности!
Ух ты-ы, до чего додумался! Николай Павлович даже остановился и грустно засмеялся: мудрым становлюсь, значит, старость пришла, а там и помирать пора.
Впрочем, если честно, то мудрость эту в него вложила Елена Павловна. Она печется о творцах круглоголовых.
Он глубоко вдохнул холодный сухой воздух и огляделся. Вдалеке по перпендикулярной аллее к нему спешила фигура в офицерской шинели. Муравьев? Он достал часы, щелкнул крышкой – без трех минут одиннадцать часов. Да, точно, Муравьев. К одиннадцати как раз подойдет, молодец! Кстати, говорят, что жена у него отменная красавица, а на балах они не бывают…
Тьфу ты, старый козел! Пора бы угомониться…
