– Вы совсем обрусели, милая Катрин, – улыбнулась она. – Как, впрочем, и я. Правда, мы, немцы, усваиваем русское гораздо быстрее других народов. Может быть, потому, что наши предки были довольно близки друг другу. Но что меня безгранично удивляет, так это способность русских любые нации растворять в себе. Поэтому я не верю в трехсотлетнее татаро-монгольское иго: за это время любые татары и монголы стали бы русскими народами.
Екатерина Николаевна с удовольствием и интересом слушала великую княгиню, которая могла свободно разговаривать на любую тему, и обо всем у нее было свое мнение. Особенно понравилась ей экскурсия по Малому Эрмитажу, история возникновения музея, которому Елена Павловна предрекала великое будущее, считая, что со временем весь царский дворец станет единым хранилищем сокровищ искусства и культуры. Музей был чудом спасен во время грандиозного пожара Зимнего дворца в 1837 году, когда за три дня огненного пиршества от роскошного здания остался обугленный остов. Многие тогда считали, что будет строиться шестой Зимний (до этого за сто лет сменилось четыре, этот был пятый – творение великого Растрелли), однако император приказал восстановить дворец в прежнем виде, и два русских архитектора, Василий Стасов и Александр Брюллов, совершили невозможное – за два года вернули зданию прежний облик, а внутри сделали даже лучше, чем было.
– Государь просто физически страдал, видя то, что осталось после пожара. Он восхищался гением Франческо Растрелли, бесконечно любил Зимний, говорил мне, что гармония дворца со всей столичной архитектурой настраивает гармонию человеческого духа, и не мыслил, что можно построить что-либо равное. Вообще Николай Павлович – удивительный человек! Он почему-то все время скрывает свою доброту. Хочет выглядеть перед людьми суровым и неприступным – у него с детства такое представление об императорах, – а на самом деле он нежный, веселый, великодушный…
Они сидели в гостиной за чаем. Елена Павловна говорила об императоре с такой ласковой и грустной улыбкой, что Екатерина Николаевна каким-то особенным, наверное, чисто женским, чутьем уловила ее тоску и, заглянув ей в глаза, спросила полуиспуганно:
– Вы его так любите?
Великая княгиня вынула платочек и вытерла покрасневшие глаза.
– Люблю, – просто сказала она. – Его нельзя не любить. Сердцу не прикажешь, кажется, так говорится по-русски.
– А как же…
– Муж? Смешно сказать: пока был жив, не мешал, а умер – встал между нами, как глухая стена. Не обойти, не перелезть, не подкопаться… И мне сейчас одиноко, как никогда.
– Да что вы, ваше высочество, милая Елена Павловна! – едва ли не вскричала Екатерина Николаевна. Ей безумно захотелось хоть чем-нибудь помочь этой наверняка сильной, но сейчас совершенно беспомощной женщине. – А ваши «четверги», собирающие самых замечательных людей России?! О них известно и в нашем далеком крае! А ваше покровительство искусству! А благотворительность! Да у вас столько дел – есть ли время тосковать? Я вам скажу по секрету. Была у меня в юности любовь, можно сказать, безумная и взаимная. А потом я получила известие, что мой возлюбленный погиб в Алжире, и спустя год я вышла замуж за Николая Николаевича. Он – замечательный муж, но меня грызла тоска по той любви, и тогда я стала помогать мужу чем могла, занялась тоже, как и вы, благотворительностью, конечно, более скромной, по нашим возможностям, да вот еще концертами – к нам приехала виолончелистка, моя соотечественница, и мы вместе музицируем, я – на фортепьяно. Съездили с мужем на Камчатку – удивительное было путешествие! И вы знаете, тоска стала проходить, прошлое – забываться…
– Прошлое забывать нельзя, – строго сказала Елена Павловна.
– Конечно, конечно, вы совершенно правы, но я имею в виду такое, знаете… – Катрин прервалась и даже пошевелила пальцами, подыскивая подходящее объяснение, – да… тоскливое ощущение потерянного.
Елена Павловна минуты две сидела, сосредоточенно глядя перед собой, – думала, тонкие пальцы ломали сухое печенье в мелкую крошку. Потом вдруг взбила на висках свои густые светло-каштановые волосы, сразу помолодев на несколько лет, и засмеялась. И в смехе ее уже не было тоскливой грусти, которую Екатерина Николаевна нет-нет и замечала в минуты прежних встреч, – наоборот, в нем явственно зазвенели колокольчики, и это было так радостно, что хотелось плакать.
– А ведь вы правы, моя девочка. Чего это я раскисла? Пока был жив муж, я давала роскошные балы, на которые съезжался весь Петербург, а вот друзей на простые вечера за чашкой чая приглашала с оглядкой – как бы не уронить честь царствующего дома. Даже на ученых академиков, которые мне читали лекции, Федор Федорович Брандт – по энтомологии, Константин Иванович Арсеньев – по истории и статистике…
– Простите, Елена Павловна, – перебила Катрин, – а для чего это вам?
