Муравьев осторожно скосил глаза на Александра Николаевича и тихо-тихо, облегченно вздохнул. Цесаревич, забыв про него, молчал и пристально вглядывался в большой портрет (верхом на коне) своего царственного дядюшки Александра Благословенного, работы Франца Крюгера. Он как будто хотел рассмотреть в образе победителя великого Наполеона что-то, никем прежде не замеченное. Муравьева потянуло кашлянуть, но он опасался нарушить царившую в галерее торжественную тишину.
– Да-а, – сказал наконец цесаревич, оборачиваясь к генерал-губернатору, – в ту войну даже император был героем. И мой батюшка сумел себя показать решительным монархом и великим зачинателем нового в жизни российской. Хотя бы вон железных дорог и пароходов. А что мне достанется? Скука однообразия и никаких славных дел.
И тут до Муравьева дошла наконец вся подоплека этой странной прогулки: наследнику не хватало решимости перед заседанием, ему требовалась поддержка духа в противодействии «стае» Нессельроде, и он искал ее у главного оппонента канцлера.
– Ваше высочество, – волнуясь от необычности своего положения, сказал он, – сегодня от вас зависит освобождение тридцати тысяч приписных крестьян – это ли не начало великого дела? Об отмене крепостного права думал и, наверное, по-прежнему думает государь император. Он мне лично говорил об этом четыре года назад. Тогда это было невозможно, однако, несомненно, станет возможно в будущем. А будущее – за вами!
Александр Николаевич внимательно выслушал нервную и оттого порою сбивчивую речь; лицо его просветлело, он порывисто обнял генерала, поцеловал в щеку и вполголоса, на ухо, сказал:
– Спасибо! Отныне мы вместе!
«С такой поддержкой, – подумал Муравьев, вспомнив свой навязчивый сон, – мне никакая волчья стая не страшна».
Заседание комитета проходило бурно. Частично проиграв по устью Амура, Нессельроде, видимо, решил не уступать ни пяди по вопросу освобождения приписных крестьян и создания Забайкальского казачьего войска. Муравьев повторил свои доводы, высказанные военному министру, но на канцлера, Сенявина, Берга и Чернышева они не произвели никакого впечатления, а Вронченко сразу ухватился за финансовую сторону.
– Вы представляете, милостивый государь, сколько будет стоить экипировка вашего никому не нужного войска? Мало того, что горные заводы лишатся тысяч рабочих рук, а это – прямые убытки казне, так этих новых казаков нужно одеть, обуть, вооружить. И где прикажете брать деньги?
От волнения седые волосы министра финансов вздыбились, на лбу выступил пот, и, очевидно, вспотели ладони, потому что он нервно промокнул лицо батистовым носовым платком и стал тщательно вытирать руки.
Председательствующий цесаревич постучал карандашом по столу:
– Господа, давайте по порядку. Федор Павлович, что вы ставите на первое место? Лишение заводов рабочих рук?
Вронченко наклонил голову:
– Так, ваше высочество. Обращение работных людей в казаков и отлучка их от гражданских дел – это удар по российской казне, а вы знаете, как ваш батюшка следит за ее состоянием.
– А много ли, господин министр, имеет российская казна от действия нерчинских заводов? – поинтересовался цесаревич.
Вронченко смутился:
– Есть предположения об увеличении производства этих заводов…
– А что думает по этому вопросу генерал-губернатор?
– Большая часть этих заводов убыточна, государь, – ответил Муравьев. – Они держатся исключительно на дешевом рабском труде приписных. Рудные ископаемые истощились. Надо развивать геологическое дело, искать новые богатые месторождения серебра, золота, железа, а этим никто по-настоящему не занимается.
– Ясно, – кивнул Александр Николаевич. – Второе: велики расходы на экипировку и вооружение нового войска. Что скажете, Николай Николаевич?
– Расходов, разумеется, не избежать, хотя какую-то часть мы сможем взять на себя…
– Да что вы сможете?! – не удержавшись, взорвался Вронченко. – Вам же вечно денег не хватает!
