Впрочем, не все они казались грозными. В центре стола, покрытого узорной парчой, как старейший летами, восседал толстый, обрюзгший Никомед. Он без всякой неприязни, скорей с жалостным любопытством, разглядывал подсудимых. По правую руку от него возлежала Анастазия — она брезгливо морщилась. Тетрарх Галатии, статный, молодой и, по-видимому, очень глупый, силился изобразить на своем красивом лице гнев. Взгляды сидевших по бокам двух римских легатов выражали высокомерие и насмешливость. Сервилия не было. Страдая несварением желудка, он отказался идти смотреть туземную комедию, заявив:
— Народ римский тут ни при чем. Рабы оскорбили Анастазию. Перед Анастазией они и в ответе.
Допрос вел владыка Галатии. Первым из подсудимых был вызван Тирезий. На все вопросы он отвечал коротко, эллин, уроженец Афин, рожден в доме афинского гражданина. Да, ненавидит рабство. Сражался с насильниками и грабителями. Анастазию, коварную убийцу своего мужа и свекра, законной царицей Сирии не считает.
Анастазия сделала вид, что не услышала ответа, но храбрый Дейотар, как прозвали его римляне, обнаруживая глупость, вспылил:
— По-твоему, беглый раб достойней?
— Достойней дух царя в рабьем теле, чем тело царское с рабьим духом, — насмешливо возразил Тирезий.
— Ты и богов не признаешь? — Тетрарх закашлялся от возмущения.
— Боги? — Тирезий грустно усмехнулся. — Увы, я не знаю их.
— Отрицаешь Гомера и Гесиода?
— Не отрицаю. Они были певцами красоты. Так говорил наш царь.
— Ты внушал рабам, что они равны господам? — скороговоркой перебил его Дейотар.
— Они и без меня это знают…
Не вслушиваясь в допрос, Никомед внимательно разглядывал Филиппа.
— Я помню тебя: ты служил в дворцовой страже у Митридата?
— Да! — подтвердил Филипп. Он был рад своему спокойствию.
— Почему же тебя судят с рабами?! — Никомед неожиданно побагровел и повернулся к римскому легату. — С каких пор военнопленных приравнивают к мятежникам?
— Он взят вместе с рабами, — надменно уронил легат. — Мы воевали — вы судите…
— Ты эллин? — живо спросил Дейотар. — Подданный царя Понтийского?
— Я военачальник скифского отряда, — с достоинством проговорил Филипп и, помолчав, медленно добавил: — …посланный царем Митридатом Евпатором на помощь его союзнику Аристонику Третьему…
Ответ Филиппа взбесил Дейотара.
— Разве ты и твой царь не знали, что Аридем наглый обманщик?
— Я послан был на помощь Арнстонику Третьему, — тем же тоном повторил Филипп. — Я свободнорожденный, поступайте со мной по закону.
— Ты хочешь сказать, что твоя мать внесет за тебя большой выкуп? Она богатая женщина, ее знают все цари Востока, — с насмешкой проговорила Анастазия. — Но ты — бунтовщик! Почему, когда Митридат заключил мир, ты не сложил оружия?
— Я не знал, мой отряд был отрезан.
— Как будто бы нет сигнальных огней, — вставил Дейотар, переглянувшись с Анастазией. — Или ты не знаешь, что при помощи костров, зажигаемых через каждые пятьдесят стадий, любая весть в час долетает из Пергама до Афин?
— Я не мог следить за сигнальными огнями из осажденного стана.
Анастазия, вскочив с ложа, зловеще крикнула:
— Завтра ты будешь распят!
Филипп гордо вскинул голову.
— Я воин Митридата Евпатора. Если римские легаты допустят…
Торжествующая Анастазия прервала его:
— Тогда ты не только друг бунтовщиков, но и изменник Понта. Митридат давно заключил мир.
— Мятежник и перебежчик! — подтвердил Дейотар. — Но хватит рубить головы, — он встал и хлопнул по столу ладонью. — Завтра всех распнем на римский манер!
Пленников отвели обратно в подземелье. Теперь они — смертники. Развязали руки, дали по полкружки воды, по кусочку черствой лепешки. Филипп смотрел на осклизлые камни, на клочок неба — завтра и этого не будет…
Сумерки сгущались. Несколько персов в последний раз молились солнцу. Глухо стонал Тирезий.
— Хотел бы я знать, кто родится у меня — сын или дочь? — послышался грустный мечтательный голос Ира.
— Сын или дочь — все равно сироты, — отозвался Кадм. — У меня их трое. Живы ли они?
Персы кончили моление. Последние блики солнца погасли. Стало совсем темно.
Филипп подполз к Тирезию.
— Где царь? — спросил он шепотом. — Какие муки они готовят ему?
— Он спасен! — громко ответил Тирезий. — С горсткой смелых он пробился к реке. Камыши скрыли.
Филипп недоверчиво вздохнул. Тирезий, приподнявшись, привлек к себе понтийца и, касаясь губами его уха, еле слышно шепнул:
— Пал в бою. Римляне подобрали труп. Но усталые духом должны верить. Царь жив! — повторил он громко.
Яркий луч фонаря разрезал мрак. В подземелье спустились трое. Впереди с фонарем шел толстый, грузный. Он подходил к каждому и направлял свет в лицо. Луч упал на Филиппа.
— Иди за мной!
Филипп обеими руками обхватил голову Тирезия.
— Дейотар перед распятием хочет пытать меня. Какое счастье, что наш царь жив: он отомстит за меня! За меня, за всех!
Человек с фонарем сурово повторил:
— Иди!
Выпрямившись, Филипп твердо пошел к выходу. На последней ступеньке, прикрыв полой плаща фонарь, толстяк опасливо оглянулся.
— Молчи!
Они обогнули стену какого-то сарайчика, и Филипп неожиданно почувствовал над головой дыхание лошади.
