— На седло — и прочь! — пророкотал голос.
Филипп опешил.
— Кто ты? Кого мне благодарить?
Его избавитель на минуту осветил свое лицо.
— Никомед?!
Владыка Вифинии улыбнулся.
— Я помню чашу твоей воды… Скачи к морю! Если наткнешься на римский патруль, скажешь — гонец Сервилия…
Он сунул в руку Филиппа перстень.
На открытой равнине высился ряд крестов. Обычно оружие казни нес сам преступник, но истощенные пленники едва держались на ногах — легионерам пришлось поставить им кресты заранее.
У Тирезия отняли посох. Тяжело волоча больную ногу, он то и дело скользил и падал. Его поднимали уколами копий. Окровавленный и перепачканный землей, старый раб, задыхаясь, остановился у края длинной шеренги. Дальше его на погнали. В центре на насыпанном с вечера холмике высился крест. На нем чернела надпись:
«Самозванец Аридем, раб-пергамец, одержимый лютой враждой ко всему доброму, дерзостно выдавал себя за внука Аристоника Пергамского».
Четыре легионера принесли носилки. На них — полутруп с изуродованным лицом, обросшим иссиня-черной щетиной.
— Раб Аридем, — провозгласил наблюдавший за казнью трибун, — ты сейчас будешь распят за все содеянное тобой. Аридем! — Трибун нагнулся к носилкам. — Ты слышишь меня? — Он старался кричать так, чтоб каждое его слово долетало до самых далеких рядов гелиотов. — Какой-то безумец из соблазненных тобой скотов хвалился, что ты пробился сквозь железное кольцо наших когорт и скрылся. Эту ложь мы сейчас рассеем, мы покажем тебя твоим рабам!
Трибун взмахнул рукой, и легионеры, подхватив носилки, мерным шагом двинулись вдоль шеренг обреченных.
Пытливо, с тревогой, надеждой и ужасом всматривались гелиоты в проплывавшее мимо них бессильно распростертое на носилках полунагое тело. Одним казалось, что они узнали рост и волнистые иссиня-черные волосы, другим показался знакомым царский перстень на безжизненно свисавшей руке.
Стоны и рыдания сотрясли ряды, но более сильные духом выкрикивали:
— Не он! Не он! Перстень римляне надели нарочно, чтоб обмануть. Иссиня-черные волосы у большинства азиатов. Средний рост обычен. Не он! Не он! Если б это был наш царь, зачем уродовать его?
Ир, вытянув исхудалую шею, напряженно следил за колыхающимися носилками. Верил и не верил. Не желал поддаться скорби: разве царь не мог пробиться и уйти? Ведь Тирезий видел…
Носилки плыли в двух шагах. Он впился глазами и вдруг протяжно закричал, как от нестерпимой боли. Он узнал на ноге искривленный ноготь большого пальца.
— Братья!
Крик тут же оборвался. Его подхватил с другого конца голос Тирезия:
— Братья! Вам лгут! Изувечили какого-то беднягу, темного и слабого, и говорят — это внук Аристоника! Это не он! Это не наш царь!
Легионеры бросились к Тирезию.
— Не каркай!
Но благая весть уже летела по рядам обреченных. Гелиоты поднимали измученные лица. В затравленных глазах мелькали уверенность и радость. Тирезий не мог ошибиться.
— Наш царь жив! Это не царь! Римляне всегда нас обманывали! Он жив! Он придет!
Гул голосов рос, заглушая слова команды.
— Гелиоты! — кричал избиваемый Тирезий. — Наш царь жив! Он спасен богами! Он придет!
Его повалили и вырвали язык. Шепот пополз по рядам:
— Значит, Тирезий прав! Зачем надо было вырывать язык, если его слова лживы! Лжи не боятся! Этот несчастный не наш царь!
Когда шепот дошел до самых далеких рядов, у обреченных, как из одной груди, вырвался радостный возглас:
— Он жив! Наш царь жив!
Легионеры приступили к казни. Два дня от зари до зари распинали повстанцев. Пощады не просил никто. Четкие черные тени семи тысяч крестов упали на землю Азии.
Дома Филиппа ожидали неприятные перемены. Благородный — и, по-видимому, разорившийся — Люций Аттий Лабиен исчез. Его место занимал чернобородый гигант Каллист. Он не проявил никакой радости по поводу возвращения пасынка и только спросил, чем тот думает заняться.
— Он так измучен, — робко заметила Тамор, — у него одни косточки. Пусть отдохнет…
Голос Каллиста гремел по всей вилле. Тамор приходилось давать отчет чернобородому воину за каждый свой шаг: где была вечером; кто приходил навестить ее днем; какому купцу задолжала; что принес раб под вечер от ювелира… Тамор не восставала.
— Боги разгневаны на Элладу, — вздыхала она, перебирая подстриженные локоны Филиппа. — Жизнь с каждым днем все ужасней. Цены растут. Мужчины скупей и благоразумней. Этот буйвол считает каждый грош и не хочет вступать в законный брак.
— А ты бы заставила его, — слабо посоветовал Филипп.
— Заставить? Мне не двадцать лет, теперь я не могу заставлять, — сетовала Тамор.
Война безнадежно испортила жизнь. Победы Рима отразились даже на ослицах. Их молоко потеряло целебные свойства. Прежде достаточно было двух-трех ванн, и кожа Тамор становилась нежной и эластичной, как лепесток нарцисса. Теперь она купалась дважды в день — и напрасно.
— Мама, уверяю тебя: ты очень молодо выглядишь! — доказывал Филипп.
Тамор прижимала к груди его голову.
— Ох, хоть ты меня любишь! Скоро все забудут. Этот ревнивый бык отгонит последних друзей.
