— Черт, Гермиона, я чувствую это — ты прекрасный, поразительный шедевр, — прохрипел он, обхватив ее щеку левой ладонью и склонившись над ней. Даже в своей эйфории она не могла игнорировать, насколько фантастическим был этот вид. — Я просто… — пробормотал он между судорожными вдохами, его грудь вздымалась, а глаза блестели. — Был подготовлен чуть лучше.
— Ты знал! — выдохнула она, накрыв его ладони своими, все еще испытывая волны удовольствия, которые пронзали все ее тело и исходили от теперь уже покалывающего шрама. Она наслаждалась первым реальным продолжительным контактом их рук — контактом, которого она искала раньше только в мечтах. — Вот почему ты… попросил меня об этой сделке!
— Я не был уверен, но я… подозревал, — признался Долохов, закрыв глаза и поглаживая ее рукой от живота к груди, ворча из-за мешающего лифчика. — Я распознавал маленькие отголоски этого каждый раз, когда… прикасался к тебе. Ты единственная, на кого я когда-либо накладывал это проклятье … невербально, — объяснил он, меняя положение так, что теперь он возвышался над ней, опираясь на одну руку, а его колени стояли по обе стороны от ее ног. — И ты единственная женщина, на которую я когда-либо его накладывал. Я хотел подождать подольше, чтобы лучше исследовать его действие, поэтому сейчас это все … выглядит немного спонтанным. Но когда ты сказала мне, что тебя снимают с дела, — сказал он, открывая глаза, в которых мелькнула вспышка ярости, — я понял, что это мой единственный шанс увидеть, действительно ли существует магия, связывающая нас… и как она проявляется. Но… конечно, — признался он, — это была не единственная причина моего предложения.
— Антонин! Ты подлый… — начала возмущаться Гермиона, но прервалась, не в силах сдержать стон восторга, когда Антонин вдруг опустил губы к извивающейся полоске баклажанового цвета, проходя поцелуями весь ее путь вниз к пупку. На каждое прикосновение его губ шрам посылал электрический разряд возбуждения в каждую мышцу и сухожилие. — ЧЕРТ! Я пыталась ЧТО-ТО СКАЗАТЬ, мерзкий ты негодяй… ИССЛЕДОВАНИЕ. Мне придется изучить эту магию шрамов. Это… должно быть что-то очень старое, что-то неподвластное твоему браслету на щиколотке, потому что… черт, как приятно, черт побери. Но поскольку эта магия также… воздействует на тебя. Я должна выяснить, что это значит…
— Это значит, что ты моя, — глядя на нее сверху вниз, властно прервал он тоном, не терпящим возражений.
Ее глаза широко распахнулись от удивления, когда она услышала слово «моя», о котором она едва смела мечтать за эти последние несколько месяцев их общения.
— Антонин, нет… не говори так, — умоляла она. — Не играй со мной. Ты не знаешь, ты не можешь знать. Это… жестоко. Пожалуйста, не лги мне из-за своего…
— Ты, конечно, права, — прорычал Долохов. — То, что я только что сказал, не совсем верно.
От этих слов ее сердце ухнуло куда-то вниз. Неужели Гарри был прав все это время — неужели Антонину просто нравилось играть с ее эмоциями.
Но успокаивающий тон его голоса начал, звук за звуком, успокаивать ее страхи.
— Не только шрам делает тебя моей, Гермиона, — заявил он, оторвав взгляд от ее бледной кожи. — Это… слишком большое упрощение.
Антонин плавно раздвинул ее ноги и устроился между ними, расположив руки на бетонном полу по обе стороны от ее лица. Гермиона едва дышала, будучи не в силах остановить его, даже если бы по какой-то причине захотела.
— Я бы хотел тебя без этой магии, kroshka. Я хочу тебя ради огня, который бушует под этим искусным прилежным фасадом, — заявил он, и каждое слово разбивало ее на бесчисленные осколки. — Я хотел бы, чтобы ты никогда не переставала учиться — «с удовольствием училась и с удовольствием учила бы», — процитировал он ее же слова{?}[Это цитата из Чосера «Кентерберийские рассказы», в частности введение Оксфордского клерка/студента в общем прологе.], с каждым изысканным оборотом речи приближая свое лицо к ее, дюйм за дюймом. — Я бы хотел, чтобы ты общалась со мной не как с чудовищем, не как с убийцей, а как с мужчиной. Чтобы я стал для тебя не работой, а удовольствием, — прошептал он, прикоснувшись своим лбом к ее. — Необъятность твоего ума может сравниться только с великодушием твоего сердца. За все это и многое другое… всегда, без перерывов и послаблений… я любил бы тебя.
И прежде чем она успела обдумать последнюю фразу, его губы оказались на ее губах.
