Это не смогло укрыться от внимательного взгляда Антонина.
— Kroshka, — проговорил он, откладывая трусики и поднимая руку в успокаивающем жесте. — Ты можешь остановить это в любой момент, когда захочешь.
— Это… — запнулась она, презирая дрожь в своем голосе. — Просто это из-за… шрама.
Пьяный, смеющийся голос Рона неожиданно пронесся в ее голове: «Ты похожа на невесту проклятого Франкенштейна».
Антонин провел пальцами по своим шоколадно-каштановым волосам, в жесте, который она восприняла как выражение досады или, возможно, беспокойства, и когда он снова поднял на нее глаза, выглядел так, словно она ударила его, и как будто он чувствовал, что заслужил это.
— Мне… мне так жаль, Гермиона.
Это было не первое извинение Долохова. Она была уверена, что Гарри расценил бы это как очередную слащавую манипуляцию, как лицемерное извинение — «слова без чувств», как писал Шекспир{?}[Это из « Гамлета». Король молится, но в конце концов понимает, что это тщетно, так как искренне не раскаивается в своих грехах: «Слова без чувств никогда не попадают в рай».]. Возможно, это было глупо с ее стороны, но когда Гермиона увидела, как его черты исказились в суровом, но уже знакомом выражении глубокой вины, она действительно поверила, что он говорил искренне.
В их игру включились две серьезные проблемы — их стыд: ее — за внешний вид и его — за совершенные действия.
Гермиона все еще держала руки над верхней перламутровой пуговицей, тщательно обдумывая продолжение.
— Помимо тех, кого ты упомянул, и, конечно же, Яксли, мы все еще ищем Родольфуса Лестрейнджа, Уолдена Макнейра и обоих Кэрроу, — процитировала она список своих поражений, выжженных в ее памяти. — Скольких из них ты можешь помочь мне найти?
— Всех четверых, — пожал плечами Антонин.
Гермиона кивнула, мысленно призывая каждую каплю своей решимости — каждый коготок своей внутренней львицы.
— Тогда я не хочу останавливаться.
Она отошла на шаг от стула, затем неторопливо, размеренно расстегнула рубашку сверху донизу, глядя, как Антонин наклонился вперед, кусая свой кулак. Блядь, почему его реакция так губительно действовала на нее? Она стянула с себя чистый выглаженный хлопок и накинула его на спинку стула. Теперь Гермиона стояла перед ним в юбке в тонкую полоску и удобном телесном лифчике, одна часть ее разума жалела, что она не надела что-то более соблазнительное, но другая нервно гадала, как он отреагирует, увидев красно-фиолетовую дорожку шрама — свое проклятье на ее коже, которое чуть не убило ее.
Антонину, казалось, какое-то время было трудно собраться с мыслями, его зубы все еще впивались в костяшки пальцев. Он смотрел прямо на шрам, выражение его лица было напряженным, но нечитаемым.
— Родольфус, — наконец начал он, и Гермиона схватила парящие в воздухе блокнот и ручку, ее недолгая застенчивость быстро уступила место чувству долга к стоящей перед ней задаче.
— Он в Тинтагеле, пытается помочь своему брату восстановить рассудок, — продолжил он. — Он отрезал волосы и, насколько я знаю, стал абсолютно седым. Работает в тамошней гостинице «Гарцующий пони» пивоваром. Живет под именем Родди Лестер.
В этот момент она почувствовала небольшой укол вины. Лестрейнджи были не настолько ужасными, как остальные Пожиратели, и казалось, все, что заботило Родольфуса, это здоровье собственного брата. Но если они будут сотрудничать, их судьба может быть похожа на судьбу Торфинна, и вполне вероятно, что Рабастан получит больше возможностей для лечения, оказавшись под стражей.
Гермиона так увлеклась записью новых подробностей, что не заметила, как Антонин молча встал и тихо подошел к ней. Когда Гермиона снова подняла глаза и увидела, как он навис над ней с горящими голодными глазами, она чуть не вскрикнула.
— Гермиона, — шептал он, хотя знал, что тюремную камеру покрывало заглушающее заклинание. — Если хочешь, то можешь больше ничего не снимать. Я назову тебе информацию о последних трех, если ты позволишь прикоснуться к тебе.
Гермиона моргнула, совершенно оцепенев, она едва нашла в себе силы отпустить ручку и блокнот, которые теперь вновь парили рядом с ней. С учетом нескрываемого желания и упорства в его голосе, с таким же успехом он мог просто произнести: «Если ты позволишь мне трахнуть тебя».
И она, несмотря на маску строгого приличия, которую обычно носила, не была до конца уверена, что ответила бы на это «нет».
— Прикоснуться ко мне… где? — прошептала Гермиона в ответ, стараясь не дрожать под зажигательной силой его неприкрытого желания.
Она старалась не смотреть вниз, на эрекцию, которую ясно могла различить сквозь тонкую ткань его униформы. Было совершенно очевидно, что остальная часть его тела находилась в согласии с его голосом.
Антонин поднял обе руки, сгибая их по очереди, прежде чем ответить ей.
— Твой шрам… и твои волосы.
Она не была уверена, чего ожидала, но точно не этого.
