— Как я уже сказал, — снова оговорил он, — тебе не нужно прикасаться ко мне в ответ. Ты можешь просто стоять, или сидеть в кресле, или лежать на койке, или делать все, что тебе удобно, kroshka. Просто позволь мне прикоснуться к тебе, и я дам тебе все, что захочешь.
В одно мгновение Гермиона почувствовала, как румянец покрыл ее шею и распространился между грудей.
Антонин был умным человеком. Он должен был понимать, что когда пообещал дать ей все, что она захочет, глядя на нее сверху вниз с таким выражением, как будто хотел изнасиловать, заставить кричать ее до тех пор, пока голос не пропадет у них обоих, — это не звучало так, будто речь шла только о секретах Пожирателей смерти.
Гермиона вздрогнула в предвкушении. И она не смогла бы сдержать эту реакцию и через многие годы.
«Как долго, как сильно я хотела, чтобы твои руки были на мне», — сокрушалась она мысленно.
Гермиона знала, что не может отказать ему сейчас — как для своей работы, так и лично для себя.
Но у нее было свое условие.
— Сначала дай мне информацию, Антонин, — потребовала она, — и я соглашусь.
Долохов кивнул ей в знак уважения.
— Ты как всегда umnitsa, — похвалил он. — Хорошо, готовься писать.
Всего за несколько минут Антонин объяснил ей местонахождение обоих Кэрроу — они вместе прятались в лесу, и Уолдена Макнейра, скрывающегося в своей родной Шотландии.
Гермиона даже не успела поставить точку в последнем предложении своих записей, когда почувствовала, что его тело прижалось к ней. И еще одна волна мурашек пробежала по спине, пока его левая рука путешествовала по ее затылку, вынимая карандаш из пучка. Ее золотисто-каштановые кудри, высвобожденные одним быстрым движением, рассыпались по обеим сторонам ее лица и упали на обнаженные плечи.
— Chert voz’mi, — прошептал Долохов, она приняла это за ругательство, но прозвучало оно как молитва.
Он провел своими длинными пальцами по ее локонам, закрыл глаза, поднес несколько прядей к лицу, вдыхая запах, и неожиданно нежно поцеловал ее волосы.
Жест был настолько шокирующе нежным, таким интимным, что Гермиона не могла перестать дрожать от восторга и волнения.
Приняв ее восторг за страх, он встретился с ней взглядом — чернильно-синий напротив коричневого цвета виски.
— Можно тебя обнять, kroshka?
Ее единственной реакцией стал робкий кивок. Его левая рука отбросила с плеч распущенные локоны, пальцы аккуратно прошлись почти по всей обнаженной спине и легли на талию. Это был их самый близкий контакт за все время, ей даже пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не застонать от глубокого, в некоторой степени печального, удовлетворения.
— Ты готова? — спросил Антонин, одновременно бережно и настойчиво двигаясь правой рукой все ближе и ближе к шраму, который шел от середины ее груди до пупка. Она снова кивнула, недоумевая, почему он колеблется перед простым прикосновением.
«Мерлин, помоги мне!!!»
Ощутив прикосновение кончиков пальцев к ее шраму, Гермиона поняла, что это было не простое прикосновение. Это была вспышка молнии, расколовшей дерево и пославшей сноп искр в неистовый проливной дождь; это был метеор, пронесшийся сквозь обсидиановую ночь, апатичный в своей эфемерности, но бессмертный в своем накале; это был первый плач новорожденного ребенка, эхом отразившийся от бетонных стен; это был конец, и начало, и вечность; это было все, и было ничего из того, что она когда-либо знала раньше; холокост и крещение в один восхитительный, непостижимый отрезок драгоценного времени.
Каждый нерв в каждой ее конечности отчаянно пробудился, прежде чем она снова обрела способность осознавать все, что с ней происходило в данный момент. Она делала судорожные вздохи, как фридайвер{?}[Фридайвинг — это различные виды погружений с задержкой дыхания.], вырвавшийся на поверхность воды, — она почувствовала себя наконец вырвавшейся из глубокой изоляции, в которую была погружена в течение многих лет. Сильная рука поддерживающего ее Антонина была единственным, что не давало ей рухнуть на бетон. Издавая нескончаемый список ласковых одобрений, он осторожно опустил ее на пол, положив ей под голову подушку со своей койки.
— Все в порядке, kroshka, я здесь, ты в порядке. Ты такая смелая, такая идеальная, khoroshaya devochka. Теперь ты не одна, я с тобой, Гермиона, теперь я с тобой.
— Антонин! — взвизгнула она, извиваясь от умопомрачительного экстаза, когда он еще сильнее прижал ладонь к шраму. Гермиона поняла, что он тоже тяжело дышит, увидела, как покраснело его лицо, почувствовала, что рука, которую он прижимал к ее коже, дрожит так же сильно, как дрожала она.
— Пожалуйста… пожалуйста, скажи, что чувствуешь это, — прошипела она, пока он заботливо приподнял ее, чтобы расположить под ней одеяло, сорванное со своей койки, чтобы уберечь ее от холодного бетона. Когда Антонин вернул руку к ее старой ране, Гермиона не смогла больше сдерживать стон, выгибая спину навстречу его ласкам.
