Отец Грин кивает, прихлебывая чай. На самом деле этот район никогда не был таким уж приятным местечком — все те двадцать лет, что он сюда наведывается. Сюда так и не докатился “бум”; если выглянуть в окно, можно подумать, что на дворе до сих пор 1980-е: героиновая чума в разгаре, полиция бездействует, политики бездействуют. Все те же лица, маячащие на дворе перед заколоченным гаражом, — гордые и собственной неподатливостью, и печальной славой родного квартала. Они несут свое поражение, как носят почетные знаки, — поколение за поколением, дети вслед за отцами. Всем известно, чем они там заняты; при желании можно вызвать стражей порядка, поговорить по телефону с молодым человеком, у которого скучающий голос, и через час, если полиция пожелает, здесь проедет патрульная машина, и эти ребята рассеются, исчезнут на время, пока она не уедет, или соберутся новыми группками возле торгового центра или в парке. Но ничего не меняется, и никто с этим всерьез не борется, пока “проблема” остается здесь, не выплескивается за пределы трущоб.
Сегодня, прежде чем уйти отсюда, отец Грин останавливается у грота Девы Марии. Обычно, какие бы ужасы ни свирепствовали вокруг, этот уголок всегда оставался незапятнанным. Теперь местные почитатели Богоматери слишком стары и слабы, чтобы ухаживать за гротом; краска на гипсовой статуе потускнела, так что Дева кажется не столько безмятежной, сколько изможденной, не столько всевидящей и предостерегающей, сколько недоуменно пожимающей плечами. Просунув руку сквозь прутья ограды, священник вытаскивает выброшенную жестянку, пакеты от чипсов, презерватив; вокруг клубятся люди, но, бегло взглянув в его сторону, равнодушно проходят мимо, как проходят обычно мимо бродяги, роющегося в мусорном баке. Он с трудом откидывается назад, прижимая к груди, будто грудного младенца, эту груду мусора, и отправляется на поиски урны или контейнера, — и тут на его пути возникает человек…
Это чернокожий, лет, наверное, сорока пяти, мускулистый, он словно негатив по отношению к вялым и бледнолицым туземцам. В голове у отца Грина со сверхъестественной скоростью начинают крутиться назад стрелки часов, и вот уже в желтоватых глазах прохожего, кажется, вот-вот тоже мелькнет искорка узнавания, он уже поднимает руки — огромные, почти звериные…
Эти руки осторожно вытягиваются вперед и забирают у священника его ношу. Спасибо, отец, говорит голос. Какие знакомые напряженные гласные.
Не за что, шепчет отец Грин, а тот человек возвращается вместе с мусором в один из домов. Сквозь дверной проем внутри можно различить вертушки, тусклые лица: это магазин — похоже, новый магазин.
Он все еще дрожит, когда возвращается назад в школу. За обедом в резиденции священников ему не терпится поговорить о сегодняшней встрече; он ждет, когда разговор коснется прошлого, чтобы как бы случайно упомянуть о ней. Вы знаете, говорит он, когда подходящий случай предоставляется, и слышит, как высоко и фальшиво звенит его собственный голос, вы знаете, сегодня, когда я обходил квартал Сент-Патрик, меня поразило, как много африканцев поселилось в том районе. Мне показалось, что некоторые из них как раз такого возраста, что вполне могли бы быть моими учениками — в те годы, когда я ездил в миссии!
И ждет, приготовившись выслушать, что скажут его сотрапезники.
Я никогда не мог понять, почему кому-то хочется покинуть Африку, чтобы перебраться сюда, пожимает плечами отец Змед. Отказаться от всего этого солнечного света, чтобы ютиться в мрачных трущобах.
Страна больших возможностей, отвечает отец Крукс. Цивилизация. Они же читали обо всем этом в школьных учебниках — вот и неудивительно, что им хочется увидеть все это своими глазами.
Тогда это наша вина, угрюмо замечает отец Дандон.
Я имел в виду другое (отец Грин пытается вернуть разговор в прежнее русло)… Как вы думаете — возможно ли такое, чтобы кто-нибудь из тех самых детей, кого мы учили там, чисто случайно оказался бы теперь здесь, в Сибруке? Разве это не было бы… не было бы совершенно чудесно?
Блестящие глаза отца Змеда, сощурившись, пристально смотрят на него с другого конца стола. О чем он думает?
Мне кажется, большинство из них уже успели умереть, Джером, говорит, причмокивая, отец Крукс (рот у него набит десертом). Вы знаете, какова средняя продолжительность жизни людей в Африке?
Отец Дандон вздыхает. Я часто задумываюсь: а правы ли мы были, верша свое дело? Я слышал однажды по радио, как один парень обвинял церковь в распространении СПИДа в Африке. Он говорил, что Папа Римский виновен в смерти двадцати двух миллионов человек.
Ну, это уж…
Вот отъявленная…
Это вдвое больше, чем загубил Гитлер, замечает отец Дандон.
Ну ладно, — они знают, что это неправда, но не знают почему, — и смотрят на отца Грина, ожидая, что он опровергнет эти обвинения. Мы не в силах заново переписать слово Божие, говорит он, идя навстречу этим ожиданиям. А опасная болезнь не дает ни малейшего шанса безнравственности. Даже в Африке.
