Никто так до конца и не понял, о чем это (“Что такое ‘турбильон’?”), и Рупрехт сказал, что это не имеет непосредственного отношения к стоящей перед ними задаче; но с той минуты каждый из них мысленно видит саму Богиню — заточенную там, внизу, под половицами и под каменной кладкой, погребенную под столетиями принудительного неверия, где-то под соседней, “сестринской” школой; и каждый ощущает это будто извне идущее нетерпение — словно что-то дергает, теребит их за рукав…
Потом, когда остается пять минут до времени “Ч”, где-то у двери раздается стон. Все поворачиваются и видят, что Деннис с несчастным видом прислонился к дверному косяку.
— Не знаю, что со мной, — хрипло произносит он. — Еще минуту назад все было прекрасно, а сейчас мне вдруг стало очень плохо.
— Что значит “плохо”?
— Не знаю… Какое-то покалывание… Будто ток включили… Не могу объяснить.
— Ну и ну! — возбужденно говорит Джефф, обращаясь к остальным. — Похоже, это на него опять радиация нападала!
— Нет-нет, — отмахивается Деннис. — Хотя… Вот как только ты об этом сказал — да, пожалуй, симптомы те же самые!
— А ты сможешь пойти на задание? — интересуется Рупрехт.
— Да, разумеется, — отвечает Деннис и тут же бессильно падает на пол.
— Что будем делать? — спрашивает Джефф после того, как они относят и кладут Денниса на кровать.
— Нужно вызвать медсестру, — говорит Найелл.
— Никаких медсестер, — сурово возражает Рупрехт. — Они любят задавать разные вопросы.
— Но Рупрехт! Ему же плохо.
— Мы не можем рисковать нашей миссией. Только не сейчас.
— Может, ты вместо него пойдешь? — предлагает Джефф Найеллу.
— У меня урок фортепьяно, — трусливо мямлит Найелл.
— А ты, Виктор?
— Нет уж, — отвечает Виктор. — Я не собираюсь вылететь из школы.
— Похоже, нам все придется отложить до завтрашнего вечера, — говорит Марио Рупрехту.
— Мы не можем ждать до завтра! — сквозь стиснутые зубы отвечает Рупрехт. — Сегодня заканчивается пик излучения Лебедя X-3! Мы должны это сделать сегодня!
Но кондор не может лететь с одним крылом — это всем известно. Успех операции под большим вопросом, и надо сказать, что реакция капитана команды на случившийся кризис оставляет желать лучшего: он носится по комнате, как буйный великан-карапуз, и пинает корзину для бумаг, тапочки и прочее — все, что только попадается ему под ноги, а остальные члены команды жалобно понурили головы, почти как смиренные сборщики бананов, попавшие под тропический ливень. А потом в дело вмешивается судьба в лице соседа по комнате Марио Одиссея Антопопополуса — он заходит, чтобы одолжить противогрибковый крем.
Его пытливо изучают пять пар глаз.
— Ну, не знаю, может, это и не грибок, — говорит Одиссей. — Может, это реакция на синтетику.
Ему в быстром темпе разъясняют ситуацию. В итоге не совсем ясно, хорошо ли Одиссей представляет себе, во что ввязывается, но после того как он много месяцев подряд выслушивал фантазии Марио на эту тему, ему и самому не терпится своими глазами поглядеть на Сент-Бриджид изнутри. Кондор снова парит! Кроме того, у Одиссея имеется целый гардероб черной фехтовальной одежды, изготовленной на заказ для всяких секретных операций, и он предлагает команде воспользоваться ею для маскировки.
Когда на школьных часах бьет семь — а Джефф Спроук отправляется вперед отвлекать и задерживать охрану, — остальные трое толкутся в дверях, синхронизируя свои телефоны, напоминая в этих сумрачных нарядах не столько кондоров, сколько беглые знаки пунктуации: две скобки и одну раскормленную точку.
— Пока, Виктор! Пока, Найелл! Мы пришлем вам открытку из другого измерения!
И с этими словами они выбегают за дверь, сбегают внизу по лестнице — навстречу истории.
Через пять минут (в то самое время, когда Скиппи садится ужинать с семьей Лори) они уже сидят верхом на стене, огораживающей территорию женской школы. Откуда-то из темноты слышно мотив песни из “Баннингтон-Виллидж”: Джефф бредет вместе с сент-бриджидским сторожем по листьям щавеля. А прямо под забором, внимательно глядя на них и виляя коротеньким хвостом — решительно и предостерегающе, — стоит маленький коричнево-белый бигль.
— Может, он просто хочет поиграть? — предполагает Одиссей.
— Ага! — хмыкает Марио.
Из темноты блестят собачьи глаза, а из улыбающейся зубастой пасти высовывается длинный язык.
—
Щеки им холодит ветер с бисеринками дождя.
