— Ты всегда ищешь выходы из разных ситуаций, Говард. Запасные выходы, через которые можно убежать от собственной жизни. Поэтому я тебе и понравилась: ведь я была не отсюда, и во мне ты увидел что-то новое. Когда я перестала быть для тебя чем-то новым, ты переспал с той женщиной, не важно, кто она. А теперь, когда ты остался без меня, я снова стала казаться тебе таким выходом. Тебе вечно нужна цель, поиски новизны, и вот теперь ты стремишься меня вернуть. Но разве ты сам не понимаешь: если я вернусь, то твои поиски окончатся и ты снова будешь испытывать скуку.
— Не буду, — возражает Говард.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что на этот раз все будет по-другому. Я чувствую по-другому.
— Нельзя полагаться на одни чувства. Как я могу доверить свою жизнь какому-то чувству?
— А что еще есть, кроме чувств?
— Что-то же должно быть.
Говард не знает, что на это сказать, и, пока он подыскивает слова, Хэлли продолжает:
— Понимаешь, в чем дело, Говард: жизнь — это не вечный поиск. И не огонь, из которого можно выдернуть руку. Тебе надо как-то принять эту мысль и научиться жить с оглядкой на нее.
Теперь всякая враждебность исчезла из ее голоса, она говорит полным настойчивости и жалости тоном, каким обычно разговаривают с другом, склонным к саморазрушению, пытаясь спасти его. Говард, немного помолчав, спрашивает с нежностью:
— А как же мы? Что с нами будет?
Гудение пустой телефонной линии — словно нож, поворачивающийся у него под ребрами.
— Не знаю, Говард, — наконец отвечает она тихим, грустным голосом. — Мне нужно время. Мне нужно немного времени, чтобы подумать о том, куда же я иду. Я сама тебе потом позвоню, хорошо?
— Хорошо.
— Ну вот. Всего хорошего, Говард. Счастливо. — И телефон, щелкнув, умолкает.
На следующий день после закрытого собрания школьного комитета отец Грин не является на утренние уроки. По официальным сведениям, он заболел; однако эта версия опровергается почти немедленно: кто-то замечает священника в стенах школы — он тащит коробки по залу Девы Марии, крепкий и бодрый — во всяком случае, не менее крепкий и бодрый, чем обычно. Не приходит он и на дневные уроки, а потом появляется известие — непонятно, из какого источника, просто появляется и носится в воздухе, — что он совсем устранился от преподавания и всецело сосредоточился на благотворительной работе.
Ученики встречают эту новость с недоверием. Отвращение священника к французскому языку, да даже и к ученикам, никогда не было ни для кого тайной, и все-таки большинство ожидали, что он будет заниматься преподаванием до самой смерти — хотя бы для того, чтобы насолить школьникам, а может быть, и себе самому (а из числа этого большинства некоторые были втайне убеждены, что он вообще никогда не умрет). Но вот он ушел — да еще прямо посреди семестра; хотя в то же время он остается в школе, приносит посылки для бедных, относит корзины с продуктами в свою машину, выезжает в Сент-Патрик и в бедные микрорайоны к северу и западу от города.
Все это очень странно и неожиданно; а потом вдруг кто-то вспоминает, что Скиппи паковал корзины в кабинете отца Грина как раз в тот самый день, незадолго до своей смерти, и делает из этого свои выводы.
— Что ты хочешь сказать?
— Да ты сам подумай! Да и что тут гадать? Преподавал тут миллион лет, а потом вдруг р-раз — и уволился в один день, да еще пока ему замену не нашли! Никто бы не позволил ему уйти, если бы за всем этим не скрывалась какая-то грязная история.
— Ну да, а помнишь — это ведь было в тот самый день, и там никого больше не было, кроме Скиппи и Куджо…
— Черт! Правда…
— Но погоди… Ты сам подумай: если б он правда это сделал — да разве они дали бы ему выйти сухим из воды, а?
Минутное раздумье приводит к осознанию того, что именно так они и поступили бы. Чем больше ребята думают об этом, чем больше видят, как отец Грин совершает свои объезды с вечным видом бесстрастной праведности, держась так, словно он сам существует в каких-то заоблачных духовных высях, откуда все они кажутся лишь болтающимися сгустками грязи, — тем больше слухи кристаллизуются в твердую уверенность.
— Это чушь, — говорит уже в сотый раз Джефф Спроук, сжимая кулаки. — Полная чушь, хрень и бред.
Да, это чушь и бред — но разве кто-нибудь может что-нибудь с этим поделать? Джефф, который плакал под конец “Освободите Вилли — 2”? Найелл, который всегда играл героинь в школьных постановках? Бом Шэмблз, который коллекционирует встречающиеся в природе шестиугольники? Виктор Хироу — мальчик с именем, которое не подходит владельцу?
