Накануне он засиделся допоздна, дочитывая книгу “Проститься со всем этим”, и вот сегодня решил начать урок у второклассников с чтения небольшого отрывка из нее, прежде чем завершить период Первой мировой и перейти к Пасхальному восстанию. Рассказ Грейвза мало походил на скупые строки из учебника по истории. Он весь светился яркими образами: скелеты, лежавшие в воронках от снарядов на ничейной полосе, дочиста обглоданные крысами; лес, где полно убитых немцев — Грейвз снимает с них шинели и приносит в свой окоп, вместо одеял; офицеры, играющие с сержантами в крикет: вместо биты — стропило, вместо мяча — тряпка, перевязанная веревкой, а вместо калитки — клетка для попугая, “с чистым, сухим трупиком попугая внутри”: каждая страница таила какую-нибудь мрачную, как сама ночь, драгоценность.
Говард читал им минуты две — и вдруг заметил непривычную тишину. Он моментально насторожился. По опыту он знал, что гробовая тишина в классе означает одно из двух: либо все уснули, либо приготовили какую-то западню и ждут, когда он в нее угодит. Но когда он тщательно осмотрел все парты, то увидел, что все ученики бодрствуют и нет никаких признаков готовящегося нападения. Только тут до него дошло, что это то, что называется сосредоточенным молчанием. Попытавшись скрыть свое удивление, боясь нарушить чары, он стал читать дальше.
Книга удерживала их внимание до самого конца; когда прозвенел звонок, у Говарда появилось головокружительное чувство, что он сейчас по-настоящему поделился знаниями с учениками. Это ощущение неожиданно оказывается таким насыщенным, придает такую бодрость, что теперь, когда он замечает Джастера среди школьников, глазеющих на афишу “Хэллоуин Хоп”, он, вместо того чтобы отвернуться, решает подозвать его. Он смотрит, как мальчик плетется к нему с другого конца зала, и заставляет себя покровительственно улыбнуться.
— Я только хотел немножко с тобой поболтать, — заверяет он Джастера. — Не надо так напрягаться.
Проговорив это, Говард вдруг сознает, что Автоматор поступил очень мудро, поручив именно ему разговор с Джастером; ему ведь намного легче настроиться на одну волну с подростком, чем какому-нибудь семидесятилетнему священнику.
— Я слышал, ты вчера завтрак метнул на уроке французского, — говорит он.
— Я… что? — переспрашивает Джастер.
— Тебя стошнило. Вырвало.
У мальчика кривится рот.
— Я просто хотел узнать — тебе лучше?
— Да, сэр.
— Значит, тебе лучше?
— Да, сэр.
— Вы с отцом Грином заключили мир?
Джастер кивает.
— Он любит иногда поскандалить, этот старый хрыч, но я бы не стал принимать близко к сердцу его слова, — говорит Говард.
Мальчик ничего не отвечает. По правде сказать, Говарду совсем не кажется, что Джастеру приятно его участие — впрочем, напоминает он себе, дети часто скрывают свою ранимость за подобным безразличием, не следует их понукать, нужно подождать, пока они сами проникнутся доверием к тебе.
— А как вообще дела? Как жизнь?
— Хорошо.
Джастер явно настораживается, как будто Говард пытается на чем-то его подловить.
— Как учеба? Не слишком трудно оказалось в этом году? — Мальчишка трясет головой. — А дома у тебя все хорошо? У родителей?
Тот кивает. Говард пытается придумать следующий вопрос:
— А что с плаванием? Я слышал, ты делаешь большие успехи.
Мальчик снова кивает, наморщив свой бледный лоб с таким сосредоточенным видом, как будто играет в шахматы со Смертью, а ставка — его собственная жизнь. Говард уже начинает выбиваться из сил. Это все равно что курице зубы выдергивать. Ладно, он потратит на это еще одну минуту — на всякий случай, вдруг Грег все-таки спросит его об этой беседе.
— Знаешь, вчера я разговаривал с твоим тренером по плаванию. Он рассказал мне кое-что очень…
Но тут слова замирают у него на языке: он попался в плен улыбки — внезапной, яркой, парализующей, как тюремный прожектор… Перед ним возникла мисс Макинтайр; улыбка, очевидно, предназначается ему. Он уже слышит, как заговаривает с ней, хотя сам не понимает, что говорит. Господи, какие глаза! Когда просто смотришь в них, кажется, будто тебя целуют — или нет, ты как будто по волшебству уносишься в другой мир, где есть только они вдвоем, а вся остальная вселенная превращается в мишурную декорацию и только медленно вальсирует вокруг них…
— Да, сэр?
К реальности Говарда возвращает тихий голосок, чего-то требующий от него. Он оглядывается и смотрит на обладателя этого голоса так, как будто впервые в жизни его видит.
— О! — Мисс Макинтайр прикрыла рот ладонью. — Извините, ребята, я не заметила, что вы заняты разговором.
— Нет-нет, все в порядке, — торопливо заверяет ее Говард, а потом опять поворачивается к Джастеру: — Дэниел, ступай лучше на следующий урок.
— Сейчас обеденный перерыв.
— Ладно, тогда ступай обедать. Мы потом договорим, на неделе.
— Хорошо, — неуверенно произносит Джастер.
— Вот и молодчина, — говорит Говард. — Ладно, ступай, ступай.
Джастер послушно топает по коридору.
— Мы еще увидимся на этой неделе, — кричит Говард ему вдогонку. — И хорошенько потолкуем, ладно?
