— Грейвз умер на Майорке, подумать только! Поселился там с одной женщиной, поэтессой. В Дейе. Пару лет назад мы туда ездили — ну, мы с женой то есть. Восхитительное место, когда отъезжаешь подальше от всех этих курортов. Потрясающие пейзажи. А морская живность! Помню, однажды вечером жена сказала мне — она ела креветки…
Говард рассеянно кивает. Ему мерещится, что вдалеке, в людской гуще в Пристройке, он видит ее белый шарфик, мелькающий, как кончик лисьего хвоста.
Отойдя подальше, Скиппи принимается бежать. Он бежит до тех пор, пока не оказывается у себя в комнате. В голове у него тучи летящих искорок, сквозь них почти ничего не видно.
Поговорить с тобой? О чем это он хочет с тобой говорить?
Вот черт!
Он в панике: тревога с треском бежит по нервам, болезненно искрясь в самых кончиках пальцев, мысли наталкиваются одна на другую, как автомобильчики с бамперами в аттракционах, но хуже всего то, что он и сам не знает почему! Он не знает, что это ломится в дверь его мозга, не знает, почему сердце так быстро колотится, не знает, почему это так важно — не разговаривать с Говардом-Трусом, — а теперь он уже не знает, почему стоит на стуле и вышвыривает свою сумку из одежного шкафа, дергает за выдвижные ящики и через плечо выбрасывает на кровать их содержимое: нижнее белье, носки, футболки, свитера, кроссовки… А потом что-то мелькает мимо окна.
Спустя секунду он слышит, как за стеной на полную громкость включается стерео Эдварда “Хатча” Хатчинсона, хотя Скиппи точно знает, что сам Хатч внизу, в столовой. На радиобудильнике возле кровати Скиппи мигают цифры 00:00. Он откладывает сумку и медленно поворачивается к окну. Кажется, вся комната дрожит и плывет по краям.
Эта штука пролетела слишком быстро — и все-таки он как-то умудрился заметить ее. Направляясь к окну, он вдруг слышит, как сталкиваются и сливаются в коридоре звуки болтовни из телевизоров, радио и компьютеров: разные голоса как будто открывают двери и спрашивают друг друга: что происходит? Он ступает осторожно, как будто это вовсе не он, не осмеливаясь поверить в то, что он увидел то самое, что ему померещилось; он даже притворяется, что вовсе об этом не думает, он притворяется, приближая глаз к телескопу Рупрехта, что ему просто так, ни с того ни с сего, захотелось посмотреть по сторонам…
Но он видит только облака и птиц. И вдруг — ого! — какой сюрприз. Неужели он в самом деле ожидал, что инопланетяне выберут именно этот момент, чтобы прибыть на Землю? Как будто они летели из своих космических далей только для того, чтобы спасти… да вот же, опять! Опять, будто ниоткуда, оно появляется в окуляре и снова исчезает из виду. Скиппи рыщет по небу, гоняется за ним, и его сердце стучит, как будто собирается вовсе выпрыгнуть из грудной клетки. Неужели все это происходит наяву? Или он бредит? Но нет — вот наконец он его поймал: это ЛЕТАЮЩАЯ ТАРЕЛКА, скользящая по воздуху!
Тем временем Рупрехт сидит внизу, в своей лаборатории, и корпит над волновым осциллятором. Человеку с менее блестящим умом эта лаборатория, пожалуй, показалась бы немного
Волновой осциллятор Ван Дорена — это инструмент для СВЗР, придуманный самим Рупрехтом. Идея довольно простая: ВОВД принимает звуки (например, основную тему из Канона Пахельбеля, исполняемую на валторне) и переводит их в полный спектр частот, включая те, что недоступны слуху человека (но, может быть, доступны слуху инопланетян), а затем посылает их в космос.
— Слушай, Минет, что толку без конца играть космическим жителям всю эту скукотищу? Чтобы они подумали, что все земляне — столетние старики?
— На самом деле классическая музыка совершенно незаменима в качестве средства связи. С одной стороны, это математическая система, которую по силам понять любому разумному существу; с другой — она позволяет расшифровать физиологическую природу человека: ведь такие характерные элементы музыки, как шум, повторы, сотрясение, основаны на нашем сердцебиении, дыхании и так далее. У профессора Тамаси есть очень интересная статья, посвященная как раз этой теме.
— Ну ладно, наверно, я упустил это из виду.
