Ганс кивнул. Рейни видел, что его собеседник борется с двумя противоборствующими порывами. Первым из них было его личное желание предотвратить отказ от достижений его друга, Галимана. А вторым был его долг перед системой – защита справедливости процесса обсуждения от манипуляции за счет эгоистичных интересов. И то и другое было одинаково дорого для Ганса.
Будучи консулом, Ганс был наделен властью для того, чтобы выбрать форму финального голосования и, следовательно, мог избрать тот вариант, который был бы наиболее выгоден для сохранения наследия Галимана – хрустального города. Теоретически, выбор формы голосования мог быть продиктован сутью вопроса, а не желаемым ответом. Но все знали, что неизбежно возникнут разногласия в зависимости от точки зрения Совета, в большой степени состоящего из элитарных граждан Республики, и от мнения простых людей в целом. Поэтому консул, точнее понимавший настроения народа, мог, действуя в рамках закона, избрать ту форму голосования, которая бы наиболее соответствовала желаемому исходу. Ганс всегда терпеть не мог такие уловки, но на этот раз был вынужден к ним прибегнуть. Рейни стало жаль его. Он знал, как Ганс Слоун всегда превозносил справедливость процесса голосования. Демократия на Марсе была спланированной. Честное голосование по любым вопросам было сердцем и душой в жизни республики.
Рейни подумал о том, что самой большой иронией жизни Ганса стало то, что этот человек был навсегда обречен выбирать не то, чего ему хотелось, а то, что следует сделать.
Врач смотрел на старика, сидящего напротив. Ганс подлил себе вина и выпил. Его каштановые, чуть вьющиеся волосы были аккуратно зачесаны назад. В густой бороде появилась проседь, уголки губ обвисли. И хотя внешне Ганс Слоун лет двадцать практически не менялся, внимательный наблюдатель заметил бы, что этот человек с каждым днем старел. Становилась более дряблой кожа, появлялись морщины возле уголков глаз, на шее. Даже тело, словно бы выкованное из железа, стало слабеть.
– Думаю, вам не стоит слишком много брать на себя, – проговорил Рейни, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более обыденно. – Чему быть, того не миновать. Каким бы ни стал окончательный результат голосования, я не думаю, что архонт Галиман будет винить вас.
Ганс Слоун посмотрел за окно. Казалось, он глядит в далекое прошлое или рассматривает печальное будущее. Свет заходящего солнца делал более глубокими тени от морщин на его лице. Когда он вновь заговорил, его голос зазвучал устало.
– Мне в жизни пришлось встретиться со столь многими сожалениями… Боюсь, предстоит еще одно.
– Вы сделали всё, что смогли, – сказал Рейни.
– Мне пришлось попрощаться со всеми моими друзьями и любимыми, – сказал Ганс. – Он пристально посмотрел на Рейни. – Со всеми.
На эти слова у Руни не было ответа. В темно-карих глазах Ганса он увидел печаль. Это был редкий случай. Рейни казалось, будто он смотрит на глубокое море, и только его поверхность спокойна.
– Быть может, вам стоило оставить свой пост раньше, – сказал он.
– Я помню, ты мне говорил об этом, – кивнул Ганс. – Наверное, ты гадаешь, почему я задержался на своем посту. Я понимаю, что мне не следовало переизбираться на еще один срок пять лет назад… но я не мог обрести покой. – У Ганса сорвался голос. – Я не мог уйти. Мне не всё равно.
Он посмотрел на Рейни с безмолвной мольбой о понимании.
Рейни глядел на Ганса и видел, как старик сражается с самим собой. Врач вздохнул и кивнул. Солнце всё еще светило вдалеке. В гаснущем свете морщины на лице старика словно бы окаменели. Ганс взял себя в руки, мышцы на его лице перестали подергиваться, но весь его облик излучал трагическую беспомощность.
Тянулись минуты. Напряженность мало-помалу спадала.
Ганс наполнил чашку остывшим чаем. Теперь он сам выглядел таким же холодным, как напиток в чашке. Подперев висок рукой, он заговорил с Рейни на менее тревожные темы – к примеру, о предложениях реформировать формат дебатов в центральном архиве, о геологии кратера Седона и его планируемых разработках. Рейни внимательно слушал, время от времени задавал короткие вопросы или столь же кратко анализировал высказывания Ганса.
Наконец Рейни сообщил Гансу о том, что Люинь стала проявлять большой интерес к истории. О Хранилище Досье он упоминать не стал – сказал только о том, что девушку интересует история семейства.
– О чем она тебя расспрашивала?
– О нашей жизни в прошлом, – ответил Рейни. – И о причинах войны.
– Что ты ей ответил?
– Я не так много ей рассказывал, но согласился снабдить ее кое-какими книгами на эту тему.
Ганс кивнул:
– Поступай, как считаешь нужным. Если она что-то захочет узнать, отвечай. Она уже достаточно взрослая.
Рейни согласился. Он знал, что Ганс больше переживает за Люинь, чем за Руди. Он попрощался. Ганс проводил его до двери, дружески похлопал по плечу и проводил взглядом.
Дошагав до угла коридора, Рейни обернулся. Ганс выглядел, как обычно. Его лицо стало безмятежным и невыразительным, словно пустыня.
