Устройство Марс-Сити было очень красивым с геометрической точки зрения. Впечатление было такое, что несколько чертежей были сделаны с помощью компаса и линейки. При взгляде с высоты в первую очередь бросались в глаза крупные здания в каждом районе. Разбросанные по городу, они имели различную форму и устройство и походили на спящих гигантов или птиц, отдыхавших со сложенными крыльями. Они возвышались над остальными постройками, словно соборы в каждом из европейских средневековых городов. От этих грандиозных построек во все стороны расходились пешеходные дороги, и их переплетения образовывали вписанные одни в другие треугольники и круги. Марсианские жилые дома зачастую стояли на шестиугольных основаниях, которые, словно пчелиные соты, соединялись в огромное море. По краю оснований зигзагами тянулись пешеходные дорожки и вели к соседним домам.
Визуально заметного центра у этого города не было. На севере возвышалась цепочка башен, а на юге виднелись огромные наклонные панели. На западе раскинулось большое тепличное хозяйство, а на востоке стояло девять цилиндрических водонапорных башен. Стеклянные туннели, по которым ходили поезда, дугами изгибались над крышами. Сверху город походил на плотное скопление кривых линий, но порядка в этом было больше, чем хаоса.
Такой город представлял собой дань математике. Большинство древних цивилизаций высоко ценили математику. Следы шумерской шестидесятеричной системы можно было видеть до сих пор, а египетские пирамиды стали вершиной геометрии. Древние греки верили, что математика – это вселенная и что гармония чисел представляет собой истинную красоту космоса. Марс-Сити был мегаполисом, раскинувшимся на песке, мечтой, сотворенной из ничего, а геометрия, созданная на плоскости, представляла собой асимптотический подход к печенью Платона из «Мира Софии»[16].
Марс и древние цивилизации объединяла также важность астрономической науки. Находясь в непосредственной близости от открытого космоса, марсиане с самого начала обращали свое внимание к куполу небес. Ночное небо тоже было днем, а тьма тоже была светом. Марсиане понимали небо так, как понимают горы живущие на равнинах, как живущие на берегу понимают море.
Математика и астрономия были для марсиан маяками, и каждый марсианин осознавал их важность. Однако их духовные стремления отличались от таковых у древних людей. Они не пользовались астрономией для того, чтобы обожествлять волю богов, они не применяли математику так, чтобы снискать их благосклонность. Они просто любили точность, любили идеальное описание природы космоса. В этом тоже была своя божественность. Марсиане были атеистами, они верили только в объективное чувство точности, только ему доверяли.
Мало кто рассуждал о внутренней логике марсианской системы верований. А доктор Рейни рассуждал. Он был тем, кто писал историю.
При взгляде с Земли Марс не был чем-то реальным, а всего лишь абстрактной пустыней, сухие описания которой можно было найти в книгах. Люинь сумела найти такие книги только в библиотеке, куда никто не ходил. Бродя вдоль высоких стеллажей, она разыскала книги, в которых Марс был одной из многих тем, типа Большого взрыва, Римской империи, автомобилей на паровой тяге и так далее. В одной книге посреди плотной стены текста был помещен геологический срез планеты. Ее внутренние слои были помечены номерами, а к наружным кратерам тянулись стрелочки. Казалось, что видишь перед собой вскрытый труп, на котором видны все раны.
Перед Люинь лежали открытые страницы. В пространствах между стеллажами исчезало время, люди и народы мигрировали, словно дикие гуси. Бряцало оружие, вращались моторы, кипели битвы, предательства, вспыхивала слава, земля мешалась с кровью. Между строчек ревела история и в тихой, залитой солнцем библиотеке превращалась в хрупкую пыль – слабую, темную, нетронутую. Мелкий шрифт сокращал мир до чисел, абстракций, бесплотных иллюзий. Среди них находился и Марс Люинь. Она выросла в его объятиях, а в этих книгах он выглядел карикатурным шариком из пыли.
Тут было и поклонение объективному, холодной и дерзкой разновидности объективности. Бесстрастным тоном голос высказывал свое суждение, не оставляя места ни для возражений со стороны Люинь, ни даже для озадаченности. «
Мало кто обращал внимание на такие повествования. А Люинь обращала. Она была человеком, искавшим историю.
В углу безлюдного дворца Люинь сидела в инвалидной коляске, словно птица, присевшая отдохнуть на величественную стену замка.
