– С точки зрения процедуры есть два способа, – спокойно проговорил Рейни. – Во-первых, если ты имеешь авторизацию от Исторической Мастерской, ты можешь объяснить, что это необходимо для нужд твоей исследовательской работы, и попросить разрешение для входа в Хранилище Досье. Во-вторых, твоим поверенным может стать кто-то из уважаемых людей. Такой человек может предоставить тебе кратковременный или длительный допуск в Хранилище от своего имени.
– И кто же эти уважаемые люди?
– Небольшая группа, включая консула, архонтов каждой из девяти систем, и троих судей из Системы Безопасности.
У Люинь сердце ушло в пятки. Именно с этими людьми ей совсем не хотелось говорить. И в любом случае никто из них не дал бы ей такого допуска.
– Значит, я не смогу туда войти, – вздохнула она.
После небольшой паузы Рейни проговорил:
– У меня есть такая возможность.
– У вас?
Рейни кивнул:
– Твой дед выдал мне постоянный допуск.
– Но почему?
– Он знал, что я пишу труды по истории, что мне нужно просматривать документы и различные записи в Хранилище.
– Но зачем доктору писать исторические труды?
– Ну, наверное, это хобби.
– Вы с моим дедом близкие друзья?
– Нет. Но было время, когда я согласился помогать ему, и вот так он меня за это отблагодарил.
– А в чем вы ему помогали?
– Это было связано с инженерией.
Люинь было ужасно любопытно, но Рейни распространяться явно не хотел, а ей неловко было выпытывать. Она никак не ожидала, что у врача есть такие связи с ее семейством. Походило на то, что он намекал на еще более сложное прошлое, чем то, о котором знала она.
– Тогда… вы могли бы стать моим поверенным? – Она посмотрела врачу в глаза. – Мне хватит одного посещения Хранилища.
– В принципе, да, могу. – Рейни посмотрел на Люинь и вдруг растерялся. – Но ты сама хорошо подумала над тем, зачем хочешь разузнать о прошлом?
– Да, я размышляла об этом.
– И зачем?
– Я так думаю… потому что я всё еще пытаюсь найти себя. – Припомнив все свои размышления за последние дни, она постаралась ответить откровенно: – Однажды Руди сказал мне, что совсем не обязательно фиксироваться на прошлом, а я не могу от этого просто так отказаться. Я хочу узнать, какие события привели к тому, что я стала собой. И если моя судьба была определена тем, что меня окружало, тогда я хочу узнать, по какой причине этот мир таков, каков есть. Без понимания прошлого я не смогу выбрать будущее.
– Понимаю, – кивнул Рейни. – Такую причину я могу принять.
Люинь, затаившая дыхание, с облегчением выдохнула:
– Значит, вы согласны?
– Да.
Люинь благодарно улыбнулась Рейни. Он ответил ей добрым взглядом. Она не стала больше его ни о чем расспрашивать, и он промолчал. Безмятежная тишина окутала их. Рейни подкатил коляску Люинь ближе к прозрачной стене обзорной площадки, чтобы она еще какое-то время смогла полюбоваться закатом. Окруженное звездами солнце исчезало миллиметр за миллиметром. Притом что на небе не было облаков, в этом зрелище царствовали простота и величие. Марс был подобен одинокому влюбленному, отвернувшемуся от возлюбленной, не хотевшему уходить, но принявшему решение, покидающему тепло и оставляющему позади себя свет. На фоне пустой безлюдной равнины Люинь, как ей казалось, различала силуэты из прошлого. События ее жизни представили перед ней, будто в голографическом фильме.
Когда исчезли последние отсветы солнца, Люинь проговорила:
– Доктор, я всё время хотела вас спросить: неужели вправду можно записать историю? Я всё время думала, что каждый может написать свой вариант истории, и каждый будет выглядеть правдиво.
– Ты права, – сказал Рейни. – Но и это тоже делает историю очень важной.
– И мы тоже когда-нибудь станем персонажами в учебнике истории?
– Безусловно. Любой всегда становится частицей учебника истории.
Рейни подвез Люинь к самому краю обзорной площадки. Наступила ночь. Под звездным небом для них открылась картина громадной равнины, протянувшейся на тысячи километров во все стороны. Горы и долины на Марсе были более величественны, чем на Земле, склоны гор – круче, вершины – острее. Как Марс-Сити и небо над ним, весь марсианский пейзаж был прост и бесхитростен.
История, которую писал Рейни, была экспериментом.
Существовало немало подходов к историографии. Летописи по годам, биографии выдающихся деятелей, повествования о событиях. Но то, над чем трудился Рейни, не было ни тем, ни другим, ни третьим. Он не знал, как назвать свое произведение – возможно, подошло бы название «История миров». В его истории не фигурировали годы, даты или события. Фигурировали отвлеченные слова и фразы. Рейни не стремился к «объективности» за счет использования колоссального нагромождения цифровых данных, он не считал, что отдельные личности дадут ответы на волнующие его вопросы. Он надеялся применить логику, чтобы соединить людей и события в истинной драме. Актеры исполняли свои роли непреднамеренно, но неожиданно вписывались в сюжет.
Сейчас он работал над историей свободы. Он уже написал истории творения и общения, а теперь решил сосредоточиться на свободе.
