Лиз улыбалась. Её искусственная челюсть не могла скрыть натуральный язык (языки ещё не научились пускать с конвейера). Её язык — зубы же были белые, как с завода, — напоминал мёртвую половую тряпку и был опухший, как у вампира. Старуха, стоящая за ней, сказала:
— Моя Лиз — вполне секси. Её мальчики знают, сколько в ней либидо.
Тут уже Лиз так расхохоталась, что спугнула мёртвую голову Цезаря: голова отвалилась от гипсового туловища.
— Мой принцип — никогда не унывать, — отчеканила она. — Ни в постели, ни в бизнесе, ни в чём.
Подошёл Генрих и встал около Клэр. Она почти не видела никого, опустив голову. «Почему никто не замечает, как она красива, как она молода?» — подумал он.
Действительно, всё внимание других подошедших было сконцентрировано на Лиз. Другая старуха, несмотря на то что была помоложе, духовно являлась её тенью.
— Вы и на том свете будете такой же, — хотел сказать комплимент Андрей.
— О чём вы говорите? — механично сказала Лиз. — Какой тот свет? Есть только биохимическая энергия. Впрочем, Кэт, — она повернулась к старухе-подруге, — верит в тот мир. Там то же, что и здесь. Мы, американцы, — оптимисты. Этим и победим весь мир.
Впрочем, Лиз пошатнулась — годы брали своё — и вдруг… рухнула на пол. Крик, возня.
— Всё в порядке, в порядке, о’кей! — Лиз Булвэр вдруг встала и захохотала.
Лена, привыкшая ко всему, отозвала Клэр.
— Ты о чём-то страдаешь? Я чувствую это.
Клэр кивнула ей, как старой подруге.
— Клэр, но страдать — не значит жить плохо; страдания бывают светом.
— Ох, Лена, это всё ваше, русское… — прервала Клэр.
— Что с тобой?
Клэр замолчала, только развела руками; вид её необыкновенно отличался своей живостью и красотой от других американок, присутствующих здесь… Опять подошёл Генрих и увёл её…
Андрей ещё раз осмотрелся: «Это ерунда, ерунда… О, а вот и Игорь… Боже мой, как я его не заметил».
Подошёл. «Где… что… как?» Под конец Игорь не выдержал, обнялся.
Андрей осмотрел по существу всех: кого узнал, кого признал, кого не знал. К необъятному столу подходили, как всегда, сами, по-американски. Взгляд его падал с одного предмета на другой и вдруг замер: он увидел молодую женщину, лет за тридцать, светловолосую, стройную, которая одиноко курила в стороне. И внезапно она словно притянула его к себе всем своим существом, как будто она была больше, чем его сестра. Он даже не понял сначала, в чём дело, почему от неё исходит необъяснимое родное внутреннее сияние, и вдруг его поразило: да она русская, причём не эмигрантка! Вот в чём разгадка! Да, она русская, это было видно теперь по внутреннему сиянию, по лицу, по всему, но не было этой страшной печати, которую Андрей теперь хорошо знал, — печати путешествия в ночь отсутствия воздуха, печати смерти при жизни, печати эмиграции.
— Как вас зовут? — подошёл он к ней, спросив по-русски.
— Таня, — ответила та. — Из Москвы.
Таню Макарову привёл сюда Игорь. Но этому предшествовали небольшие события в его жизни. После чтения шедевров (от Есенина до Заболоцкого) тараканам его опять потянуло на попытки сымитировать поэтические чтения людям. Его потянуло на университеты — то есть период тараканов закончился. Он мечтал организовать подобное чтение среди студентов русского отделения одного нью-йоркского университета и частенько забредал туда.
Там он познакомился с Дядей Листом (как прозвал он его) — преподавателем университета. Дядя Лист был родом из СССР, но во время войны служил (правда, довольно умеренно) нацистам, а после войны — западной демократии. Был он — несмотря на свои годы — резв, криклив, с брюшком и даже с румянцем. Очень нервный, но не без эрудиции. На почве последней (Игорь ещё не знал тогда о его прошлом) они и сошлись. Но изумляли Ростовцева некоторые его выпады. К примеру, посреди их спокойно-учёного разговора Дядя Лист вдруг вскакивал со стула, топал короткими поросячьими ножками и кричал, что Достоевский — самый опасный человек на всей земле. Игорь отказывался тогда понимать, что к чему.
Но однажды прояснилось. Игорь как-то сказал несколько слов о маршале Жукове, потом о войне 1812 года, потом о Суворове, и вдруг старичок так затрясся, что Игорь оцепенел: подумал, что с ним припадок. Игорь так и пригвоздился к своему стулу. Старичок бегал вокруг него, обливаясь красной, точно кровавой, слюной, и кричал:
— Никакого русского патриотизма нет!
От сумасшествия он потом уже не мог выговорить что-либо членораздельное, и Игорь потерял связь в его речи… И вдруг старик опять подал крик:
— Русского патриотизма просто нет! — и рубанул рукой в воздухе.
Потом Дядя Лист — неимоверно, особенно по его возрасту, — затопал ножками и закричал, что он проклинает Пушкина и Достоевского… Что пора Москву переименовать в Гитлерград… Тьфу, в Американоград… И что тайным советским агентам нет места в свободных, демократических американских университетах.
Он захрипел; глаза его налились такой ненавистью, как будто от них остались пузырьки; больше слов уже не было, только руки тянулись — задушить.
