В свое время Нина вышла замуж за режиссера, родила сына. Но через пару лет муж оставил семью, объяснив свой уход: «невозможностью сосуществования с вздорным человеком, режиссирующим его жизнь и мысли. Пусть эта несчастная, то есть Неля, остается ее «созданием, а он увольняется от такой участи.»
Иногда Душа являлась ей в образе начальницы, которой Неля побыла не столь долгое время на работе. Душа старалась быть для многих дамой доброжелательной, отзывчивой, сострадательной и в некоторых случаях принципиальной и справедливой. Ни в ком не зарождалось и тени сомнения в ее необыкновенной душевности и теплоте чувств. Такие воплощения длились недолго, потому что Душа покидала ее или Неля сама гнала ее прочь от себя. И тогда она оставалась неприкаянной, опустошенной и безразличной ко всему происходящему вокруг.
Когда страшная болезнь свалила ее и предстояла тяжелая операция, ей казалось, что вдруг случится что-то непредвиденное – он ее муж и никто другой, был рядом. Благодаря его заботе, любви к ней, она тогда не только выжила, но через несколько месяцев даже забыла, что с ней произошло. В то время свирепствовала эпидемия гриппа, посещение больных, а тем более послеоперационных, было запрещено. Связь между ней и мужем проходила через ежедневные записки, или скорее письма, которые они писали друг другу. Во всех посланиях мужа звучала одна успокаивающая, дышащая оптимизмом мысль. Он сострадает ей и это заставляло ее верить в лучшее «…мне так надрывно больно, когда ты плачешь, – писал он ей, – я верю, что все будет, как нельзя лучше. Я с тобой, а значит все на мази».
Хотя Нелю, как в быту, так и в переписке раздражала какая-то несуразная, напыщенность его «фигуры речи», она с нетерпением ждала этих посланий. Они давали ей силу и удовлетворенность, радость, что у нее такой муж, готовый ради нее рисковать своим здоровьем. Конечно, было полной нелепостью забираться на крышу больничного корпуса, затем идти на чердак и оттуда попадать в ее отделение, чтобы «одним глазком» увидеть жену. И правдой оказалось то, что он тогда сидел у нее на кровати и говорил всякую чушь, думая, что веселит ее. Правда и то, что была она в забытьи, когда его выгнали из палаты, а ее чуть не выгнали – из больницы. Потом, как он ей рассказывал, ему: «во сне в голову лезли какие-то безобразные зеленые обезьяны в белых халатах, пышные субтропики в яркой зелени, больничные чердаки и тому подобные штучки детективно-маразматического характера». Ребячество взрослого человека, вызывало в ней восторг.
И так же абсурдно выглядели его жалкие потуги рассказать ей о ее любви к нему. Знал же, что она не любит его. Живет с ним из чувства страха, боясь остаться одной, никому не нужной. Но желая рассмешить ее, он писал о безграничной ее любви к нему. Затем, словно, «опомнясь», заключал, что ей очень вредно хохотать, могут разойтись швы.
Вполне, возможно, что юродствуя, он пытался скрыть свою преданность и действительно пылкое и ранимое сердце. Но в то время, его она воспринимала, как человека из более низкого круга, а не того к которому привыкла. Сначала из-за боязни одиночества, а затем и обрушившихся на нее обстоятельств, Неля смирилась с тем, каков он и терпела его рядом, успокаивая себя мыслью – что когда-нибудь она его все-таки бросит, чтобы не стыдится перед окружающими. Но за время болезни эта мысль незаметно исчезла, просто улетучилась. Она очень хорошо осознала, что никто никогда к ней бы так не относился. В те дни, казалось, что он совершал возможное и невозможное для ее выздоровления. Доставал дефицитные заграничные лекарства, выжимал своими сильными руками морковный сок, отчего его запястья покрылись неизлечимой экземой. Медицина была бесплатна, на самом же деле за все приходилось негласно платить. Накоплений у них не было – как он выкручивался, Неля даже об этом не хотела думать. Ей просто хотелось жить.
И был момент, когда корчась от боли и рыданий, она написала ему, что не хочет жить и лучше уж закончить свои дни дома. Потом Неле было стыдно за минутную слабость, но вернуть написанное стало невозможным. Он уже читал ее записку. И ответ не заставил себя ждать. Письмо было резким, отрезвляющим, отражающим твердость характера мужа, которую она ранее не замечала. «Прошу, не пиши больше таких идиотских писем. Все-таки ты в больнице для того, чтобы отболеть и выйти, а не для того, чтобы загонять себя в гроб, а заодно, попутно, еще и других». Он писал и о том, что сейчас единственный смысл его существования – это дом-больница, от письма до письма, а она пичкает своим свинским поведением, позволяя себе подобные мысли, а тем более высказывая их. Потом, будто сменив гнев на милость, чтобы совсем не огорчать ее, словно, призывая к некоему благородству, уже писал: «Ох, Нелюша, Лелюша! Напрасно ты и обо мне хоть немножко не думаешь. Забыла, что мы совсем не собирались на тот свет. Поживем еще на этом!»
