Сколь это по-немецки полностью

Франц сразу же заметил их и устремился навстречу с приветствием.

Когда они уселись, Ульрих обратился к Францу: Нам нужен твой совет. Что нам выбрать, миндальное пирожное, виноградный рулет, шварцвальдский вишневый торт или шоколадный торт?

Когда Франц, приняв заказ, отошел, Гизела сказала: Как он пресмыкается.

Прекрасный летний день. Он ничего заранее не запланировал. В конце концов, можно взять напрокат машину и поехать в горы. Гизела бдительно наблюдала за передвижениями официантов, прослеживая путь каждого из них и его подноса вплоть до места назначения. Она издалека заметила свое мороженое и торт на подносе у Франца.

Не скрывая к нему неприязни, тщательно обследовала поставленную перед ней вазочку с мороженым, прежде чем его попробовать.

Знаешь ли ты, что будешь делать потом? спросил ее Ульрих.

Ну да.

И что же?

Пока не знаю.

У него не было никаких оснований не доверять своему брату, или мэру, или Францу, или Гизеле, или Анне, или Брумхольдштейну, или причинам, по которым он остановился там, где остановился, а не в доме брата. В подобный летний день, когда каждого наполняет приятная истома, ничто, наверное, не в состоянии возбудить недоверие к общественным институтам и общечеловеческим побуждениям, хотя побуждения людей и общественных институтов, в той степени, в какой можно сказать, что институты наделены побуждениями, не следует принимать за чистую монету. Но с какой стати жаловаться, когда обслуживание дружелюбно, комнаты удобны, белье чисто, пища съедобна, люди вежливы, брат сердечен, мэр дружелюбен, Анна соблазнительна.

И тем не менее бывают люди с врожденным, всеохватывающим недоверием ко всему и всем. Примером тому мог послужить Франц. Правда, в данном случае, возможно, имелись и некоторые оправдания. Во всяком случае, от официанта, который каждый день обслуживает таких людей, как мэр или Хельмут, естественно ожидать проявления определенного недоверия, определенного скепсиса — хотя бы как защиты от неожиданных нападок, неожиданных претензий, неожиданного предательства.

И однако, и это может показаться удивительным, в тот день, когда в киосках появился журнал «Тrеие», на обложку которого была вынесена история Эгона и Гизелы, его красавицы-жены, Франц при первой же возможности сбегал в ближайший киоск и купил три экземпляра журнала: один себе, другой для своей матери, ныне проживавшей в Швайнфурте, и один для своего младшего брата из Буэнос-Айреса. В конце концов, люди на обложке были друзьями мэра и Хельмута фон Харгенау. Франц в свое время обслуживал их в «Сливе». В тот же миг, когда его взгляд упал на привлекательную фотографию, на которой Эгон и его жена стояли рядом со своим белым «мерседесом» на фоне спроектированной Хельмутом виллы, он решил, что вставит обложку в рамку и повесит в своей мастерской в подвале. Трудно сказать, как вдруг обретают форму подобные идеи. С Эгоном он встречался только в «Сливе». Обычно Эгон появлялся в компании мэра, его жены Вин и Хельмута. Счет, как правило, оплачивал Эгон. Раз или два мэр сказал, чтобы Франц записал все на его счет, иначе говоря — на счет города.

После того как Франц вставил обложку «Тrеие» в рамку и повесил в подвале на кирпичную стену, Дорис сказала: Ну чем не загляденье эта пара. Он хмыкнул в знак согласия, не до конца понимая, не насмехается ли она над ним или над ними. Чего она не сделала, так это не спросила, как вполне могла бы несколькими годами раньше, почему он, марксист… ну ладно, как-никак человек, с марксизмом якшавшийся, захотел повесить себе на стену цветную репродукцию с этой насквозь развращенной богатством парочкой, людьми, заинтересованность которых в нем строго ограничивалась его ролью официанта, того, кто, выслушивая беззлобное подтрунивание, скромнехонько их обслуживает.

Чего еще предпочитала не делать Дорис?

Какое-то время она не ездила на автобусе в Брумхольдштейн, когда на нее находил покупательский раж. В конце концов, зачем туда ехать, когда у них в Демлинге преотличные магазины. Было у них и два кинотеатра, один — вместе с театром. А еще — публичная библиотека, танцевальный зал, ночной клуб, с десяток баров и даже место, где можно покататься на роликовых коньках. Так зачем же отправляться в стерильный, пусть и более состоятельный мир Брумхольдштейна? Просто чтобы взглянуть на витрины с товарами по завышенным ценам? Или на людей, переехавших сюда из больших городов потому, что Брумхольдштейн находился всего в тридцати минутах езды от гор и в двадцати пяти от озер?