-- Не соглашусь с вами, леди. Лучше умереть в бою, когда кипит кровь, когда отступает боль, чем на плахе -- час за часом ожидая конца. И лучше умереть от короткого удара топором по шее, чем в долгих мучениях.
Некоторое время они молчали, потом леди Харроу сказала:
-- Итог все равно один -- жизнь тела прерывается, а душа возвращается к Всевышнему.
Дойл позволил себе короткую улыбку:
-- Вы так говорите, потому что, хвала Всевышнему, никогда не испытывали настоящих страданий плоти. Боль -- это то, что страшит сильнее смерти. Вы правы: смерть -- это возвращение, надежда на, возможно, новую жизнь. А боль не дает даже отзвука надежды.
-- Вы много думали об этом, -- произнесла она резко, кажется, имея в виду его методы допроса, но тут же осеклась, замерла, сбившись с шага, на щеках проступил румянец стыда. Дойл постарался поднять голову выше, встретился с ней взглядом.
-- Действительно, много, -- и первым снова пошел вперед.
В самом деле, размышления о боли были его частыми гостями -- нельзя не думать о том, что ощущаешь ежечасно и ежедневно на протяжении всей жизни. Но меньше всего на свете он хотел, чтобы леди Харроу думала об этом и жалела его. В конце концов, даже ее злость, презрение, пусть ненависть -- предпочтительней, чем жалость.
Услышав, что она идет за ним, Дойл заметил:
-- Возможно, вам будет приятно услышать, что один из осужденных будет помилован.
-- Кто именно?
-- Это решит король.
Галерея была длинной и очень красивой в летнее время -- через широкие арки виднелся королевский сад, пахло цветущими розами и травой. Сейчас же, несмотря на солнце, на улице было серо, грязно и скучно.
-- У меня дома в это время трава еще зеленая, -- произнесла леди Харроу, каким-то удивительным образом угадав мысли Дойла. -- Здесь зима наступает быстрее.
-- Скоро зарядят дожди, -- согласился Дойл. -- И, кто знает, может, пойдет снег.
-- Казнь обязательно должна быть публичной?
Леди Харроу опустила глаза.
-- Обязательно. То, что произошло, не должно повториться. Но... -- Дойл осекся, а потом все-таки продолжил: -- но вам не обязательно присутствовать и смотреть. Оставайтесь дома.
-- Это... ваш приказ?
Дойл хмыкнул:
-- Мой совет.
Она не сказала, последует ли ему, и дальше они снова шли в молчании. Галерея сделала еще один поворот -- и они снова вышли к дверям тронного зала. Толпы придворных уже не было -- только стража и несколько теней дежурили в просторном холле.
-- Надеюсь, вы приехали не одна?
-- Меня ждет служанка в карете.
Дойл был этому и рад, и нет -- в глубине души он хотел услышать, что она одна и нуждается в сопровождении.
Оставшееся время до казни Дойл провел в безумной суете -- нужно было слишком многое подготовить, проследить, чтобы эшафоты были возведены к сроку, чтобы все семеро осужденных получили возможность поговорить со священником -- в качестве жеста милосердия Дойл согласился, чтобы это был не отец Рикон, -- и сделать еще сотню мелких дел. Поэтому к тому моменту, когда пришло время следовать за Эйрихом на балкон, с которого открывался отличный вид на Рыночную площадь, Дойл уже готов был собственными руками заколоть всех семерых, чтобы только побыстрее закончить казнь.
Вокруг эшафота уже собралась огромная толпа -- придворные смотрели в основном с балконов домов, а чернь бурлила внизу, надеясь оказаться как можно ближе и увидеть, как будут казнить милордов, во всех подробностях.
Выход Эйриха встречали радостным воем восторга. Дойл остался в тени. На казни он смотреть не любил -- и, если бы мог, с удовольствием последовал бы собственному совету, данному леди Харроу. Но, разумеется, он не имел на это права -- равно как и на то, чтобы, по примеру Эйриха отвести взгляд. Поддерживая свою репутацию, он был обязан не отрываясь смотреть за работой палачей -- даже притом, что знал всю процедуру досконально.
Когда большие башенные часы пробили четыре раза, толпа, подобно воде, рассекаемой носом корабля, расступилась перед процессией из стражи, святых отцов и осужденных. В этот раз милорды предстали в одних рубахах, босые, с непокрытыми головами. Руки всех семерых были связаны за спиной. Чернь заревела, в осужденных полетели какие-то огрызки, очистки, комья грязи. Дойл увидел, как побелели пальцы Эйриха, лежавшие на рукояти меча. Будь они одни, Дойл сказал бы что-то о необходимости, но на балконе стояли невиновные члены совета, и Дойл промолчал.
-- Ваше величество, -- пробормотал милорд казначей, -- через неделю светлый праздник солнечного поворота.
Эйрих дернул бровью и велел:
-- Выразитесь яснее.
-- Простите, ваше величество, но, возможно, вы будете милостивы и, во имя солнца...
Поймав взгляд Дойла, казначей умолк. Эйрих ничего не ответил, только чуть опустил подбородок, показывая, что услышал.
Осужденных тем временем возвели на эшафот. На шеи пятерым надели петли, двоих поставили возле деревянных чурок. Герольд начал читать приговор, святые отцы забормотали молитвы. Наконец, герольд закончил, и все затихло. Эйрих сделал шаг вперед, к ограждению балкона, и поднял руку.
