— Я снова тебя подвел, брат, — кажется, Эйрих сжал его руку, но осязание было таким же неточным, как зрение. — И мне придется жить с этим. Торден… Я хочу поменяться с тобой местами, клянусь Всевышним.
Если бы Дойл мог, он велел бы ему замолчать. Но он не мог. И голос брата постепенно затихал в непроницаемой пелене вечной тишины.
Но тишина была не вечной. Блаженное небытие сменилось сокрушительной силы ударом под дых — он пробил тело Дойла насквозь, как тяжелый таран пробивает ворота какой-нибудь деревеньки. Дойл распахнул глаза, мир, долгое время бывший для него погруженным в туман, вдруг обрел непривычную четкость — в темноте он на короткое мгновение стал видеть так же ясно, как при свете дня, разглядел и спящего у окна лекаря, и тлеющие угли, и сундук в самом дальнем углу, и резьбу на столбиках кровати. Следом навалились ароматы — собственного тела, трав, пыли, болезни. Слух вернулся последним — уже после осязания. Дойл замер, а потом быстро сел в кровати. Вместо непреодолимой слабости он чувствовал энергию, но ощутил не радость, а отчаянье. Он знал, что это за всплеск жизненных сил. Последние минуты. В «Анатомиконе» об этом говорилось, но Дойл не верил до сих пор: перед смертью часто бывает так, что больной как будто выздоравливает, и сила всей его жизни, которую прожить уже не суждено, сосредотачивается в коротких мгновениях, выплескивается до капли — и наступает смерть.
— Хэй! — выкрикнул он чужим, скрежещущим голосом. Лекарь подскочил на месте — и тут же бросился к нему.
— Остеррад. Что сделано? Скажите, мне нужно знать! Сейчас!
— Милорд, — пробормотал Хэй, быстрым движением касаясь его запястья и сосчитывая бешеный пульс, — мы не получали известий уже неделю, с тех пор, как послали гонца.
— Я здесь неделю?
— Восьмой день идет.
— Что в городе? Говорите! — Дойл желал в эти минуты узнать как можно больше — напоследок. Пусть так, но он не останется в неведении.
Лекарь сглотнул, его глаза забегали из стороны в сторону.
— Правду. Мне нужна правда, — велел Дойл.
— Чума еще зверствует, милорд. Две… две тысячи душ уже забрала. Но скоро пойдет на убыль…
Две тысячи — страшные слова. Но Дойл понимал, что, не закрой он город, их было бы в десять раз больше. А то, что скоро он сам вольется в эти две тысячи — просто мелкая, ничего не значащая деталь.
— Эйрих…
— Его величество здоровы. И… — глаза лекаря блеснули, — леди Эльза тоже.
Дойл улыбнулся — совершенно искренне. Проклятье, он действительно был этому рад. Между тем, внезапный, последний всплеск сил подошел к концу, Дойл попытался сказать еще что-то, может, передать что-нибудь брату, но не сумел. Язык отказывался ворочаться во рту, мир снова потускнел и сделался черным. Последнее, что Дойл почувствовал — как затылок ощутимо ударился о подушку.
Но это не был конец.
Взамен уже привычного за дни болезни мучительного забытья или ожидаемого небытия смерти Дойл мягко погрузился в спокойный, крепкий, здоровый сон. Кошмары отступили — им на смену пришли полупрозрачные образы откуда-то из глубин памяти, бессмысленные и легкие, как изменчивые облака на голубом летнем небе.
Когда он проснулся — именно проснулся, а не очнулся — в комнате было тихо, прохладно и пусто. Огонь в камине едва горел, и простыни успели остыть. Дойл пошевелился и с изумлением понял, что от слабости не осталось и следа. Нездоровой, странной кипучей энергии тоже не было. Он аккуратно оперся о постель рукой и сел, а потом и встал, поморщившись от соприкосновения голых стоп с ледяным полом. Ноги подрагивали, равновесие было держать тяжело, и он ухватился за столбик кровати. Желудок болезненно сжался от голода, и Дойл понял, что первым делом должен найти еды, если не хочет снова свалиться в обморок.
Одежды поблизости не было, поэтому он был вынужден взять одну из простыней и уже хотел было замотаться в нее, но не успел — дверь открылась, и в комнату заглянул Джил. Несколько секунду недоумевающе моргал, а потом расплылся в широкой улыбке.
— Милорд!
Дойл скривился и недовольно спросил:
— Где моя одежда, бездельник?
Впрочем, вероятно, из-за недавней болезни (отступившей ли?), прозвучало это не так строго, как требовалось.
— Сию минуту принесу, милорд.
— И захвати еды.
Мальчишка скрылся, а Дойл снова опустился на кровать — ноги держали с трудом. А потом осторожно, с опаской принялся изучать свое тело. За неделю, кажется, он потерял не меньше четверти веса — но не лишился ни пальцев, ни ногтей, как это часто бывало у чумных. Руки и ноги были такими же, как до болезни — никакой черноты и разлагающейся кожи. Затем он провел пальцами по телу в тех местах, где были огромные бубоны, раз за разом вскрываемые иглой лекаря Хэя — и не нашел никаких следов. Словно не было этой недели. Никогда.
Джил вернулся очень быстро — меньше чем через пятнадцать минут — и притащил чистый костюм, сапоги и поднос с мясом хлебом и фруктами. С трудом сдерживаясь, Дойл не накинулся на еду — читал о том, как голодающие умирали, съев слишком много, — и ограничился несколькими кусками хлеба и ломтем мяса.
— Милорд… — пробормотал мальчишка.
— Чего?
