— Я полагаю, что мы будем друзьями, но ненадолго: голубка неохотно входит в компанию с вороном, а образ жизни и прилежные привычки Мэвис Клер будут для меня нестерпимо скучны. Притом, как я сказала раньше, она как умная и глубокомысленная женщина слишком прозорлива, чтобы не разгадать меня с течением времени. Но я буду притворяться, пока могу. Если я стану разыгрывать роль «владетельной леди» или «покровительницы», то, конечно, она меня не пожелает ни на минуту. Мне предстоит более трудная роль — роль честной женщины!
Опять она засмеялась злым смехом, заледенившим мою кровь, и медленно прошла в дом через открытую дверь гостиной. И я, оставшись один в саду, среди роз и деревьев, почувствовал, что прекрасное поместье Виллосмир вдруг сделалось безобразным, лишилось всех своих прежних прелестей, и было лишь убежищем для отчаяния, убежищем для всевластного и всегда победоносного духа зла.
Одно из самых странных проявлений нашей странной жизни состоит во внезапности некоторых событий, приносящих разрушение там, где царил мир; безнадежный разгром, где все было спокойно и безопасно. Как толчок землетрясения, шумные приключения падают в рутину обыденной жизни, разрушая надежды, разбивая сердца и превращая удовольствия в и пепел горького отчаяния. И это разрушающее счастье случается нередко в минуту кажущегося благополучия, без всяких предупреждений, с жестокостью нежданной бури в пустыне. Мы постоянно видим это. Во внезапном исчезновении из общества лиц, которые до тех пор высоко держали головы и считали себя примерами для всех, видим это в неожиданном падении великого государственного деятеля, который сегодня всемогущ, а завтра бессилен помочь даже самому себе…. благодаря этому совершаются огромные перемены с такой головокружительной быстротой, что невольно понимаешь те религиозные секты, которые в дни благоденствия покрывают себе головы пеплом и молят Бога приготовить их к предстоящим дням несчастья. Умеренность стоиков, которые считали безнравственным радоваться и горевать и старались держаться среднего пути, не предаваясь ни веселью, ни отчаянию, конечно, весьма похвальна. Но я неудовлетворенный в своих сердечных потребностях, был, однако, весьма доволен своим материальным положением и окружающей меня роскошью, я наслаждался всевозможными удобствами жизни и старался заглушить в них свое тайное горе; благодаря этому с каждым днем я делался все более и более материальным, любил телесный покой, изысканную еду, редкие вина и со дня на день терял даже желание к умственному труду. Мало-помалу я приучил себя терпеть и даже понимать развратную сторону характера моей жены. Положим, я уважал ее меньше, чем турок уважаете, любовницу в своем гареме, но как турок, я находил некоторое грубое наслаждение в сознании, что ее красивое тело принадлежит мне, и это чувство и животная страсть, вызываемая им, удовлетворяли меня. Итак, на краткое время, сонное довольство сытого во всех отношениях животного, усыпляло меня, я думал, что ничто как колоссальное банкротство всей страны не может поколебать моего состояния и что поэтому мне не надо утруждать себя чем бы то ни было полезным, а просто жить, есть и веселиться, как советовал Соломон. Умственная деятельность была парализована во мне; мысль взять перо, чтобы писать и сделать другую попытку к славе, теперь больше никогда не приходила мне в голову; я проводил дни, распоряжаясь слугами и находя некоторое удовольствие тиранить садовников и грумов и вообще важничать, а вместе с тем принимая благосклонный и снисходительный вид — милость для всех, состоящих у меня на службе!
Я великолепно знал, что требовалось от меня и не даром изучил образ жизни богатых людей: я знал, что миллионер никогда не чувствует себя столь доброжелательным, как когда он расспрашивает кучера про здоровье его жены и приказывает выдать из конторы два фунта стерлинга на родившегося ребенка. Щедрость и великодушие их почти всегда сводится к этому и если бывало, я встречал маленького сына моего привратника в отдаленной части парка и награждал его шестью пенсами, то чувствовал, что, по меньшей мере, заслуживаю престол по правую сторону Всевышнего, до такой степени я умилялся перед собственной добротой.
