Письмо рассмешило меня, и я показал его жене, но она не смеялась. Она прочла его так внимательно, что это слегка удивило меня, и когда отложила его, в ее глазах я заметил странный отблеск боли.
– Как он всех нас презирает! – проговорила она. – Какое пренебрежение кроется за каждым его словом! Разве вы этого не видите?
– Он всегда был циником, – безразлично ответил я. – Ничего другого я от него не жду.
– Ему известны привычки некоторых женщин, что прибыли сюда, – задумчиво продолжала она. – Он как будто читает их мысли и намерения на расстоянии.
Она нахмурилась, и некоторое время пребывала в мрачных раздумьях. Я не стал продолжать разговор, будучи слишком занятым приготовлениями к прибытию принца, чтобы заботиться о чем-то еще.
И как я уже упоминал, явился принц, один из любезнейших людей, с достоинством выдержавший все предусмотренные планом развлечения для его особы, и отбыл, учтиво поблагодарив за оказанное гостеприимство, оставив нас, как часто бывало и с другими, очарованными его благодушием, которое ничто не поколебало. Когда он покинул имение, и вся компания разъехалась, мы с женой снова остались вдвоем, и дом погрузился в тишину и запустение, словно предчувствуя надвигающуюся беду. Сибил тоже ощущала это, и хотя ни один из нас не делился друг с другом своими переживаниями, я видел, что она так же подавлена, как и я. Она чаще стала навещать прилежную светловолосую хозяйку коттеджа «Лилия», и мне казалось, что нрав ее смягчался – ее голос звучал тише, ее взгляд был задумчивым и нежным. Как-то вечером она сказала мне:
– Джеффри, я думала о том, что, может быть, в жизни все-таки есть нечто хорошее – если бы я только могла понять, что, и
Я сидел в кресле у открытого окна и курил, и взглянул на нее удивленно и с долей негодования.
– О чем вы, Сибил? Вы, конечно, знаете, что я всегда желаю видеть вас с лучшей стороны – многие из ваших идей мне отвратительны…
– Прекратите! – отрезала она, сверкнув глазами. – Говорите, мои идеи внушают вам отвращение? И что же вы, мой муж, сделали, чтобы это изменить? Разве вас не одолевают те же животные страсти? Разве вы не предаетесь им так же охотно? Какой пример вы подаете мне день ото дня? Вы здесь хозяин, вы властвуете здесь высокомерно, как позволяет вам ваше богатство – объедаетесь, напиваетесь и спите, и развлекаете своих знакомых, поражая их роскошью, в которой купаетесь; вы читаете, курите, стреляете и катаетесь на лошади, вот и все – вы самый обыкновенный человек, в вас нет ничего выдающегося. И вас заботит, что со мной не так? Вы терпеливо, с великой любовью пытаетесь привить мне иные ценности, благороднее тех, что я сознательно или бессознательно впитала? Вы пытаетесь привести меня, грешную, обуреваемую страстями, заблудшую женщину к моей мечте – светлой мечте о вере и надежде, что способна подарить мне покой?
И вдруг, зарывшись лицом в диванные подушки, она разразилась слезами.
Я вынул сигару изо рта, беспомощно уставившись на нее. После ужина прошло около часа; стоял теплый, спокойный осенний вечер. Я хорошо поужинал и выпил; голова моя отяжелела, и меня клонило ко сну.
– Боже мой! – пробормотал я. – Сибил, вы не понимаете, о чем говорите! Наверное, у вас истерика…
Она вскочила с дивана и расхохоталась, как безумная, слезы на ее щеках исчезли, словно их высушила кровь, бросившаяся ей в лицо.
– Так и есть! – воскликнула она. – Истерика, вот и все! Ей объясняются все движения женской души! Женщине не положено чувствовать то, что не излечить нюхательной солью! Болит сердце? Чепуха! Ослабьте ей корсет! Отчаяние, чувство собственной греховности и несчастья? Чушь! Смажьте ей виски уксусом. Угрызения совести? Для этого нет ничего лучше нашатырного спирта! Женщина игрушка, хрупкая игрушка в руках дурака; когда она сломается, выкиньте ее, с ней все кончено – к чему пытаться собрать воедино эти никчемные осколки!
Она осеклась, задыхаясь, и не успел я собраться с мыслями и найтись, что ответить, как высокая тень заслонила свет в створчатом окне, и послышался знакомый голос:
– Могу ли я, по праву дружбы, войти без предупреждения?
Я вскочил с кресла.
– Риманез! – вскричал я, сжав его руку.
– Нет, Джеффри, сперва я отдам дань должного ей, – ответил он, высвободив руку, и приблизился к Сибил, застывшую в странном порыве. – Леди Сибил, рады ли вы меня видеть?
– И вы еще спрашиваете? – спросила она с очаровательной улыбкой тоном, в котором не осталось и следа от порывистости и волнения. – Более чем! – Она протянула ему руки, и каждую он поцеловал. – Вы и представить не можете, как я хотела снова увидеть вас!
