Скорби Сатаны полностью

– Честно говоря, – ответил я с улыбкой, – мне показалось, что ему она нравится больше, чем большинство женщин! Он выказывал к ней чрезвычайное почтение и выглядел почти смущенным в ее присутствии. Вам не холодно, Сибил? – поспешно спросил я, увидев, что она вздрогнула и побледнела. – Нам лучше держаться подальше от реки, под этими деревьями сыро.

– Да, вернемся в сад и к солнцу, – ответила она задумчиво. – Значит, ваш эксцентричный друг-женоненавистник находит в Мэвис Клэр нечто, достойное восхищения? Она, должно быть, очень счастлива – совершенно свободна, знаменита и, судя по ее книгам, верит в доброе начало жизни и человечества.

– Ну что ж, жизнь в целом не так уж и плоха! – игриво заметил я.

Сибил ничего не ответила, и мы вернулись на лужайку, где для гостей был сервирован послеобеденный чай. Они сидели блестящими группами под деревьями или в шелковых шатрах, в то время как сладчайшая музыка, вокальная и инструментальная – самая странная из тех, которую когда-либо доводилось слышать смертным, – исполнялась невидимыми певцами и музыкантами, чье местонахождение было известно одному только Лусио.

На заходе солнца из дома появились несколько маленьких пажей. Низко кланяясь, они принялись раздавать гостям прекрасно оформленные программки «Живых картин», приготовленные для импровизированного миниатюрного театра. Гости немедленно поднялись со своих стульев на лужайке и направились к театру, расчищая себе путь локтями и демонстрируя ту «благовоспитанность», которую так часто можно наблюдать в гостиных ее величества.

Я поспешил опередить эту нетерпеливую толкающуюся толпу, чтобы отыскать хорошее место для моей прелестной невесты, прежде чем зал заполнится до отказа. Мест, однако, хватило для всех: пространство театра, казалось, расширялось до любых пределов, и все зрители могли без труда удобно разместиться. Вскоре они с большим интересом принялись изучать программки, поскольку названия картин были весьма оригинальными и загадочными. Картин предполагалось восемь:

Только в театре все наконец обратили внимание на чарующую музыку, разливающуюся весь день. Рассевшись под одной крышей и принужденные к молчанию и вниманию, легкомысленные «члены общества» притихли. Светские улыбки исчезли с их лиц, так же приученных улыбаться, как языки – лгать. Больше не слышалось ужасного хихиканья охотниц за женихами, и самые отъявленные модницы прекратили шуршать платьями. Страстные вибрации виолончели, которая превосходно вела мелодию под аккомпанемент двух арф, о чем-то умоляли в тишине, и люди слушали, затаив дыхание, словно под гипнозом. Они не отрывали глаз от золотого занавеса со знакомым девизом:

Прежде чем стихли аплодисменты после соло виолончели, музыка переменилась, и веселые голоса скрипок и флейт слились в сладостно-головокружительной мелодии вальса. В то же мгновение звякнул серебряный колокольчик, и занавес бесшумно раздвинулся, открывая первую картину – «Общество».

Перед нами предстала изящная женская фигура в богатом вечернем платье самого экстравагантного покроя. Волосы ее были увенчаны бриллиантами, на груди также сверкали драгоценные камни. Голова женщины была слегка приподнята, губы приоткрыты в томной улыбке. В одной руке героиня держала бокал с пенящимся шампанским. Нога в золотой туфле была поставлена на песочные часы. Позади нее, судорожно цепляясь за складки ее шлейфа, скорчилась другая женщина – в лохмотьях, худая и жалкая, со следами голода на лице. Рядом с ней лежал мертвый ребенок. Над этой группой нависали две сверхъестественные фигуры выше человеческого роста: одна, в алом, представляла Анархию, и ее кроваво-красные пальцы тянулись к бриллиантовой диадеме, украшавшей голову «Общества». Еще одна фигура, в соболиной мантии, представляла Смерть. Она медленно поднимала стальной дротик, чтобы нанести удар. Эффект был ошеломляющим, и мрачный урок этой картины произвел заметное впечатление. Все молчали, никто не аплодировал, вместо этого люди беспокойно двигались и ерзали на стульях, а когда занавес опустился, послышался вздох облегчения.