Однако занавес тут же открылся снова, демонстрируя вторую картину – «Доблесть древняя и современная», – представленную двумя сценами. Первая изображала дворянина елизаветинского времени с обнаженной рапирой, поставившего ногу на распростертое тело грубияна, очевидно только что оскорбившего женщину (ее хрупкая фигура, сторонящаяся от поединка, была различима на заднем плане). Эта «Древняя доблесть» быстро сменилась «современной». Теперь картина представляла нам апатичного, узкоплечего, бледного франта в плаще и шляпе, с папиросой. Он умолял грузного полицейского защитить его от другого молодого олуха, одетого примерно так же, который пытался улизнуть за угол с выражением подлого страха на лице. Зрители почувствовали силу сатиры, и она оставила их в гораздо лучшем настроении, чем урок «Общества».
Далее следовала картина «Пропавший Ангел»: был показан большой зал в королевском дворце, а в зале – множество объединенных в разные группы блестяще одетых людей. Они, очевидно, были полностью поглощены своими заботами и совершенно не осознавали того, что посреди них возвышался чудесный Ангел в ослепительно-белых одеждах, с ореолом вокруг светлых волос и сиянием заката на полуопущенных крыльях. Глаза Ангела были задумчивы, лицо выражало ожидание и, казалось, говорило: «Узнает ли когда-нибудь мир, что я здесь?» Когда занавес медленно опустился под громкие аплодисменты – ибо картина была необычайно красива, – я подумал о Мэвис Клэр и вздохнул.
Сибил посмотрела на меня.
– Почему вы вздыхаете? – спросила она. – Прелестная фантазия, но этот символ недоступен нынешней публике. Образованные люди в наши дни не верят в ангелов.
– Именно так, – согласился я.
Однако на сердце у меня осталась тяжесть, ибо ее слова напомнили мне о том, о чем я предпочел бы забыть: по признанию самой Сибил, у нее не осталось религиозной веры.
Следующая картина – «Деспот» – изображала императора на троне. У его подножия стояла на коленях жалкая толпа голодающих и угнетенных, в тоскливой мольбе протягивая к нему тощие руки, но деспот сидел, отвернувшись от них. Он прислушивался к человеку, который что-то нашептывал ему. Судя по изящному поклону и льстивой улыбке, это был его советник и доверенное лицо. Однако этот человек прятал за спиной обнаженный кинжал, готовясь ударить государя в сердце.
– Россия! – прошептали сразу несколько человек в зале, когда опустился занавес.
Однако это предположение прозвучало едва слышно и быстро перешло в изумленные восклицания, когда занавес снова поднялся, открыв сцену «Уголок Ада».
Эта картина оказалась действительно оригинальной и совершенно не похожей на общепринятые трактовки заданной темы. Мы увидели глубокую черную пещеру, освещаемую попеременно ледяными и огненными вспышками. Огромные сосульки свешивались сверху, а бледное пламя пыталось вырываться снизу. В темной амбразуре виднелась призрачная фигура человека: он сидел, считая золото – или то, что казалось золотом. Когда монета выскальзывала из его призрачных пальцев, она превращалась в огонь. Урок этой картины легко прочитывался: заблудшая душа устроила пытку сама себе и теперь упорствовала в заблуждении, только увеличивая собственную огненную агонию. Сцена восхитила публику рембрандтовским эффектом светотени, но я был рад, когда она закончилась. В лице обреченного грешника было нечто, резко и неприятно напомнившее мне о той ужасной троице, которую я увидел в ночном кошмаре после самоубийства виконта Линтона.
Далее следовала картина «Семена разврата», на которой предстала красивая девушка-подросток, лежавшая на роскошной кушетке
– Какая смелая идея! – сказала дама, сидевшая за мной. – Интересно, нет ли в зале кого-нибудь из этих писателей?
– Если и есть, то они не будут возражать! – с усмешкой ответил сидевший рядом с ней мужчина. – Они сочтут это первоклассной рекламой!
Сибил смотрела на картину с бледным лицом и задумчивыми глазами.
– Это правда, – шепнула она. – Джеффри, это истинная правда!
Я ничего не ответил, но понял ее намек. Увы! Я не знал, как глубоко были посеяны в ее душе «семена разврата» и какой урожай они принесут.
