По аллее с грохотом покатила толпа экипажей, и тут вдруг фронтоны замка Уиллоусмир охватила светящаяся арка. Крыша сияла всеми цветами радуги, а в середине вспыхнули бледно-голубые и золотые буквы, образуя то, что я до сих пор считал погребальным девизом:
– Sic transit gloria mundi! Vale![26]
Однако эти слова, в конце концов, подходили к эфемерному великолепию празднества ничуть не хуже, чем к более прочной мраморной торжественности гробницы, и я выбросил этот случай из головы. Праздник был устроен настолько безукоризненно, а слуги оказались так превосходно обучены, что вскоре после отъезда гостей сады не только опустели, но и потемнели. Нигде не осталось ни следа великолепной иллюминации, и я вошел в дом усталый, томимый чувством недоумения и страха, которые не мог объяснить.
Я застал Лусио одного в дальнем конце обшитой дубовыми панелями курительной – в маленькой уютной комнате с глубоким эркером, выходившим прямо на лужайку. Он стоял в этой амбразуре спиной ко мне. Услышав мои шаги, князь обернулся и предстал передо мной с таким диким, бледным, измученным лицом, что я испугался и отшатнулся.
– Лусио, вы больны! – воскликнул я. – Вы слишком много трудились сегодня.
– Возможно! – отвечал он хриплым дрожащим голосом.
Было заметно, что его лихорадило, но он собрался с силами и заставил себя улыбнуться.
– Не пугайтесь, мой друг! Ничего страшного, всего лишь приступ старой, глубоко укоренившейся болезни, весьма редкой и совершенно неизлечимой.
– Что же это за болезнь? – с тревогой спросил я, оглядывая его мертвенно-бледное лицо.
Он пристально посмотрел на меня, его глаза расширились и потемнели, и рука тяжело легла мне на плечо.
– Очень странная болезнь! – сказал он тем же тоном. – Она называется раскаяние! Вы никогда не слышали о ней, Джеффри? Ни лекарства, ни хирурги не помогают, – это «червь неумирающий и пламень неугасимый». Увы! Не будем об этом говорить. Никто меня не вылечит, я потерял надежду!
– Раскаяние? – переспросил я удивленно. – Не могу взять в толк, почему вы его чувствуете: вам точно не о чем жалеть. И потом, ведь раскаяние – это не физический недуг!
– А вы полагаете, что физические недомогания – это единственное, о чем стоит беспокоиться? – спросил он, все еще улыбаясь вымученной и изможденной улыбкой. – Тело – наша главная забота, мы лелеем его и заботимся о нем, кормим и балуем его, оберегаем от малейшего укола боли – и тем уверяем себя, что все хорошо, что все должно быть хорошо! И все же это лишь куколка, которая рассыплется, когда внутри вырастет мотылек. Тот мотылек, которому суждено слепо лететь в Неизвестное и ослепнуть от избытка света! Взгляните сюда, – продолжал он более мягким голосом, – на задумчивую ночную красоту ваших садов! Цветы спят. Деревья, несомненно, рады, что избавились от безвкусных искусственных ламп, недавно обременявших их ветви. Молодая луна подпирает край маленького облачка и погружается в сон. Всего минуту назад проснулся и запел поздний соловей. Вы чувствуете дыхание роз с вон той шпалеры? Все это дело Природы, и насколько она теперь прекраснее и вдохновеннее, чем раньше, когда горели огни и звуки оркестра пугали маленьких птичек в их гнездах! Но «свет» не оценит этих прохладных сумерек, этого счастливого одиночества. «Хорошее общество» предпочитает фальшивый блеск всякому истинному сиянию. И что еще хуже, оно пытается отодвинуть истинные вещи на задний план в качестве дополнения к искусственным – в этом главная беда.
– Это очень в вашем духе: свести на нет собственные неустанные труды, которые сегодня увенчались блестящим успехом, – сказал я, смеясь. – Что ж, называйте это «фальшивым блеском», если хотите, но это было великолепное зрелище. И конечно же, по части развлечений этому никогда не сыщется ничего равного!
– О вас заговорят больше, чем могла бы сделать даже ваша разрекламированная книга! – сказал Лусио, пристально глядя на меня.
– Без сомнения! Свет предпочитает еду и развлечения любой литературе, даже самой великой. Кстати, а где все «артисты» – музыканты и танцоры?
– Они нас покинули!
– Уже? – удивился я. – Уже! Боже мой! Они хотя бы поужинали?
– Они получили все, что хотели, включая плату, – сказал Лусио несколько нетерпеливо. – Разве я не говорил вам, Джеффри, что если я берусь за какое-то дело, то делаю все тщательно или не делаю вовсе?
Я посмотрел на него. Он улыбнулся, но глаза его глядели мрачно и презрительно.
– Все в порядке! – ответил я небрежно, не желая его обидеть. – Будь по-вашему! Но, честное слово, мне все это кажется каким-то дьявольским наваждением!
– Что именно? – спросил он невозмутимо.
– Всё! Танцовщицы, и слуги, и пажи. Их было человек двести или триста. Эти чудесные картины, иллюминация, ужин – всё, говорю я вам! Но самое удивительное, что все они так быстро разъехались!
– Что ж, если называть деньги дьявольским наваждением, то тогда вы оказываетесь правы, – ответил князь.
– Но только деньги не смогли бы обеспечить такое совершенство деталей… – начал я.
