Тем не менее, хотя я полностью доверял своему другу, я никогда не обсуждал с ним моральные отклонения и извращения, которые обнаружил в характере своей жены, – не из уважения к Сибил, а просто потому, что понимал, каким будет его ответ. Он едва ли разделил бы мои чувства. Едкий сарказм взял бы верх над дружбой, и Лусио ответил бы мне вопросом: «Отчего же вы, будучи человеком, далеким от совершенства, ожидали совершенства от своей жены?» Как и многие другие мужчины, я считал, что могу делать все, что захочу, когда захочу и как захочу. При желании я мог бы пуститься во все тяжкие, но при всей своей скверне сохранял право требовать от жены незапятнанной чистоты. Я знал, как Лусио отнесется к этой форме высокомерного эгоизма и каким хохотом встретит любые мои высказывания по поводу нравственности женщин. Поэтому я был осторожен, стараясь, чтобы ни один намек на истинное положение дел не проявился в моем поведении, и во всех случаях относился к Сибил с особой нежностью и предупредительностью, хотя она, как мне казалось, скорее негодовала из-за того, что я играл роль влюбленного мужа. Сама она в присутствии Лусио была странно эксцентрична: то восторженна, то печальна, то весела, то подавлена, но никогда еще в ней не было столько пленительной грации и очарования.
Как глуп и слеп был я в то время! Как невосприимчив к ходу событий! Поглощенный грубыми материальными удовольствиями, я игнорировал все скрытые силы, которые составляют историю жизни отдельного человека не меньше, чем историю целого народа. Я считал каждый наступающий день едва ли не моим собственным творением, предназначенным для того, чтобы потратить его как мне заблагорассудится, и не принимал во внимание, что дни – это всего лишь белые листочки из Божьей летописи человеческой жизни, на которых мы оставляем свои знаки, правильные или ошибочные, для справедливого и точного подведения итогов наших мыслей и поступков в будущем. Если бы кто-нибудь осмелился сказать мне эту истину тогда, я бы посоветовал ему проповедовать такую чепуху детям. Однако теперь, когда я вспоминаю те белые листы дней, которые при каждом восходе солнца разворачивались передо мной свежими и пустыми и на которых я оставлял всего лишь грязные пятна своего эго, я содрогаюсь и возношу молитвы, чтобы мне никогда не пришлось платить по этим счетам! Но какой смысл молиться о чем-то, идущим вразрез с вечным Законом? Ведь он заключается в том, что в роковой час мы сами должны подсчитать наши проступки. Неудивительно, что находятся те, кто предпочитает не верить в жизнь после смерти. Эти люди резонно полагают, что лучше умереть окончательно, чем отвечать за умышленное зло, которое они совершили!
Октябрь медленно и почти незаметно подходил к концу, деревья приобретали великолепные осенние оттенки жгуче-бордового и золотого. Погода оставалась прекрасной и теплой, и то, что французские канадцы поэтично называют «летом всех святых», дарило нам яркие дни и безоблачные лунные вечера. Воздух был так мягок, что после ужина мы всегда пили кофе на террасе с видом на лужайку. В один из таких приятных вечеров я оказался свидетелем странной сцены с участием Лусио и Мэвис Клэр – сцены, которую я счел бы невозможной, если бы не видел собственными глазами.
Мэвис обедала в Уиллоусмире. Она очень редко удостаивала нас этой чести. Кроме нее, присутствовали еще несколько гостей. Мы задержались за кофе дольше обычного, поскольку мисс Клэр своей живостью, красноречием и прекрасным юмором придавала разговору особый шарм и всем присутствующим хотелось слушать ее и узнать как можно больше о гениальной романистке. Но когда над верхушками деревьев появилось мягкое сияние полной золотой луны, Сибил предложила прогуляться по саду, и все с восторгом согласились. Мы отправились всей компанией – кто парами, а кто группами по три-четыре человека. Вскоре общество, однако, разделилось среди розариев и прилегающих кустов, и я оказался один. Я вернулся в дом, чтобы взять портсигар, который оставил на столе в библиотеке, а выйдя снова в сад в другом направлении, медленно пошел по лужайке, куря на ходу, к реке, серебряный блеск которой можно было ясно различить сквозь нависавшую над его берегами редеющую листву. Я почти достиг тропинки, пролегавшей вдоль течения извилистой речки, когда меня заставил помедлить звук голосов – мужского, низкого и убедительного, и женского, нежного, серьезного и как будто дрожащего. Ошибиться было невозможно: я узнал богатые, проникновенные интонации Лусио и милые нотки голоса Мэвис Клэр.
