Отец Франтишека об этой славе не задумывался. Ни до этой, ни до какой другой славы ему вообще дела не было, потому что у купца хлопот — полон рот. Однако ж постойте, погодите! Пусть когда-нибудь и где-нибудь. и получше нашего о том скажут, но уже и тут, у нас, должно быть сказано непременно. Кто, где и когда пел купцу осанну, хвалу? — спросим мы здесь и ответим: со времен былинного Садко никто, нигде, никогда! А почему — никто, нигде, никогда? Разве купец после Садко того не заслуживал? Или слава купца — не слава?
Благодарная, самая-самая древняя Русь по купцом вообще тебя, купец, называла, а гостем, которого зазывают, помнят, ждут, потому что желанным был твой товар, желанными были твои вести заморские, желанною была беседа с тобою — человеком бывалым, мужественным, рисковым. Был, был высоким гостем ты, а кем вскоре сделался? Купец-скупец, да еще купчишка, да еще едва ли не христопродавец, польстившийся на тридцать сребреников? И хоть ты — не ростовщик, но слава ростовщика с тобою, и хоть добываешь свой грош, на морозе околевая, скверным ветром продутый, разбойниками выслеживаемый, непролазными топями и пущами измученный, пустынями иссушаемый, трижды морскими волнами топленный, — грош твой честный, торговый все равно бесславный, а гульден и талер наемника-ландскнехта — славный. Бесславный, потому что меришь локтем и квартой, а не колешь пикой и не машешь саблей?! И носи ты, купче, синий кафтан, а не кармазиновый кунтуш, черные ступни, а не сафьяновые сапоги! А что за столетия изменилось у таких купцов, как отец Лукаш?! Да ничего. Дороги как были непролазными, непролазными остались, разбойники на дорогах как были коварными и беспощадными, коварными и беспощадными остались. И лишь таможней, взимающих мыто, наросло на дорогах и мостах, словно той коросты! Платит не богатый, а виноватый!.. Ой, не было на свете справедливости и не будет! И не одна беда у отца Лукаша — мыто, бед хватало. Прямо-таки дрожал Скоринич, чтоб не быть растоптанным боярами, наместником, владыкой... Да только ли ими? Желающих тебя подмять, навести на тебя лихо — когда их не хватало в Полоцке?! А бояре, наместник и владыка только то и делают, чтобы по возможности поболее урвать, всё земли себе прикупают, всё прирезывают себе — луга с бортным деревом, с озерами и реками, с гонами бобровыми, с ловами звериными и птичьими, — на все угодья-ухожи целятся, на весь пожиток-скарб.
Это же не время, а какой-то перепад. Только что верховодили одни, да теперь их место заняли новые заводилы — верховоды из нового панства-боярства. Ио купцу от этого ни холодно, ни жарко, ни прибытка, ни убытка. Теперь купец — как между двух огней; печет и оттуда и отсюда, и тех не гневи и этих не тронь. У одних разве только Корсаков, Яцкевичей, Телиничей, как были усадьбы с пашнею на Ушаче, свои подворья в Полоцке, так у них и остались. А что с Кожчичами?.. Когда-то одни лишь братья Сенька Федорович и Евлампий Федорович и пословали в Риге, и только про Никиту, сына Сеньки, и слышал в молодости Лукаш Скоринич: да как щедро встречали его в Риге, да как умел он о взвешивании и о воске с Рижским берегом договориться, да как удил шиллинги у Рижского магистрата. Были Кожчичи — не подступитесь Скорйпичи. А теперь — та же шкура, да не в той шкуре уже Кожчичи, как не в той и Селявы! Был боярин Андрей Селява, так то боярин был — куда до него сегодня его сыну Ивану Андреевичу! Пе те и Радковичи — не тот шик, честь!
