Втроем они молча ужинают и пьют чай. Иногда бабушка указывает на дом в углу участка: «Вот когда появится у тебя муж, то поддонкратит прадедов дом – будете там жить. При отце-то твоем только обвалилось все». Мама на этих словах выходит. Все молодые мужчины деревни либо на кладбище, либо в городе, остались только подростки и старики.
Надя начинает задерживаться допоздна и получать больше остальных, она берет левые заказы – отшивает то постельное белье начальнику цеха, то шторы главному бухгалтеру. Другие швеи сплетничают у нее за спиной, Надя старается лишний раз не выходить и не оставляет без присмотра машинку и свой стол – боится найти чехлы порванными и прожженными, а нитки обрезанными. В один из обеденных перерывов она придумывает жениха, чтобы припугнуть всю швейку, – говорит, что он прораб: на зоне эту профессию уважают, – и хвастается, что он обещал закопать всех, кто ее обидит. Через неделю ее увольняют – начальник цеха говорит, что за брак, и не смотрит ей в глаза, когда подписывает обходной.
На следующий день Надя впервые попадает в «Икею». Несколько часов бродит по лабиринту чьих-то чистых кухонь, спален с мягкими, не продавленными кроватями и гостиных, где ей кажется, что хозяева только что вышли и ей все можно. Проходит по зеркальным галереям ванных, прихожих, гардеробных, трогает тарелки, берет чайники, хватает пледы, подушки по акции. И только у выхода, почувствовав мыльный запах ароматизированного воска, выпускает из рук все «награбленное» и покупает одну упаковку свечей, потом хот-дог в кафетерии и, вытряхнув мелочь из карманов, мороженое. Под вечер она уезжает на бесплатном автобусе, забитом, как в утренний час пик, в толпе людей с такими же голодными глазами. Надя стоит, зажатая со всех сторон, и чей-то ребенок от усталости приваливается к ее ноге. Автобус резко тормозит, и она ловит ребенка за плечи. Мать устало извиняется и, с трудом высвободив руку, прижимает его к себе. До самого дома Надя чувствует жар и тяжесть детского тела в руках, его податливость, вспоминает, как ей хотелось прикусить его за почти прозрачный кончик уха.
Она вставляет выбитые в колонии «четверку» и «шестерку» слева, делает стрижку и мелирование – каре обнажает ее длинную шею, плечи и ключицы, косточки и впадинки. Просит маму сфотографировать ее на лавочке в парке, выкладывает портреты в сеть и пишет Саше. Сообщение остается непрочитанным. По группам, на которые подписан Саша, она вычисляет, где он работает: в автосервисе вместе с Женьком. Надя пишет Женьку, и тот сразу отвечает.
Они встречаются в кафе около автомастерской. За шесть с половиной лет Женёк сильно изменился, отмечает Надя, – «раскабанел». Он рассказывает ей, что автосервис открыл его отец, который когда-то приватизировал старые заводские помещения и теперь живет арендой, что сам он женился и у него родился сын. О Саше говорить избегает – спрашивает, как Надя справляется. Она улыбается осторожно, волнуясь, не отличается ли цвет вставленных зубов от настоящих, натягивает платье пониже, чтобы были видны очертания кружев лифчика. Спрашивает Женька, может ли она устроиться к нему на работу администратором, все-таки училась на делопроизводителя, а с судимостью в офис ее не берут. «Ты же все обо мне знаешь, – говорит она, – можешь мне доверять». Женёк, рассмотрев кружева, соглашается.
Надя просит у мамы телефон кого-нибудь из соседей по старой коммуналке, и та дает ей номер ведьмы. Мужской голос в трубке отвечает, что та умерла от несчастного случая два года назад, и отключается. Но на следующий день ведьма сама перезванивает Наде и приглашает посмотреть свою комнату.
На главной площади своего старого района Надя останавливается напротив ДК с колоннами около блестящего, будто из фольги, Ленина. В детстве, проходя мимо, она каждый раз хотела развернуть его, как шоколадного Деда Мороза из новогоднего подарка на заводской елке, – начать с ног, где сходятся края фольги, освободить из обертки и первым делом откусить лысую макушку.
В длинной узкой комнате есть только шкаф, диван и старый маленький телевизор, обои отходят, на потолке отслаивается штукатурка, между растрескавшимися рамами толстый слой пыли. Ведьма прячет деньги и выдает Наде ключи с мумифицированной мышью вместо брелока. Надя перевозит посуду, свои чудом сохранившиеся мягкие игрушки, лампу для маникюра, расставляет косметику и развешивает вещи – с разложенным диваном в комнате остается так мало места, что постельное белье приходится вывешивать во двор на кабель, натянутый между тополями, и оно сушится в тепле от воздухозаборников подземки.
