— Спасибо, Роман, — поклонился тот и с удовольствием сел, откинув назад полы шинели. — А я тут следил за твоей армией. Во все глаза. Чудно выходит. На собрании коммунистические обязательства принимают. Все честь по чести. А на деле кое у кого оступки получаются. Возьми хоть моего Юрку. Третьего дня заявился с перцовкой. Давай, говорит, батя, за новые отношения к труду и быту. Каково!
— Вот нашел пьяницу, — вскипел Юрий, подскочив на табуретке. — Полгода в рот не брал, а тут хотел с родным отцом по рюмке выпить. Так он развел агитацию.
— И буду разводить. По-моему, так должно быть — добился, выполнил, тогда и не грех поднять рюмку, другую. Пожалуйста, хоть перцовки, хоть столичной. На выбор. А тут ишь какое достижение: «Мы обещаем». А мы посмотрим, как оно выйдет. Руками пощупаем. Теперь этих мастеров обещать развелось, ой-ой! В газетах не помещаются.
Кто-то спросил:
— Все же как с перцовкой? Распили?
— А нет. В шкафчик определена. Стоит, голубушка, честь по чести. И пробка под сургучом, как положено.
— Стало быть, пресекли, — сказал Роман Филиппович. — Значит дисциплина есть.
— Есть, — подтвердил Сазонов-старший. — В этом смысле пожаловаться не могу. После каждой поездки полный отчет дает. Без тебя три тяжеловеса привел. Нарушений ни-ни. Успехи, верно, земные. До Мерцалова не дотянул. Но… — хитровато прищурившись, он посмотрел на присутствующих машинистов, потом добавил: — Тот дюже сильно скачет. Боюсь, как бы того… не свихнулся. Кажись, уже колено подшиб…
«Ишь ты, кольнул как», — подумал Роман Филиппович, но не обиделся, только медленно погладил усы. Теперь он мог обижаться только на самого себя. Не сумел оградить зятя от излишнего славолюбия. А ведь знал его слабинку.
Пришла облепленная снегом Елена Гавриловна. Размашисто, по-мужски, откинула на плечи воротник шубы, подошла к Дубкову:
— Простите, Роман Филиппович, Мерцалова ищу. Думала здесь.
— Да нет, что-то не явился. А приглашал, между прочим.
— Так он шел сюда, — уверенно сказала Чибис — Сама видела. Не успела только поймать.
Цехи встретили Дубкова пулеметной дробью пневматических молотков и ослепительными молниями электросварки. На канавах, как всегда, стояли паровозы. По бокам лежали трубы, дышла, поршни. Каждая деталь на отведенном ей месте в специальных козлах, на стеллажах. Вокруг — ничего лишнего. Проходы между машинами и стенами депо словно раздвинулись, посветлели.
Такой порядок наведен здесь недавно, с приходом нового начальника. Роман Филиппович вспомнил, как впервые заглянул сюда Алтунин. С трудом пробираясь через груды нужных и ненужных деталей, он возмущенно разводил руками:
«Как же вы живете, завоеватели космоса? Тут у вас такие древние залежи, что, пожалуй, колеса черепановских паровозов отыскать можно».
Теперь ничего этого не осталось. Даже дышать легче. И хотя Кирюхин как-то на совещании инженерно-технических работников сказал, что внешний лоск — это не решение главной задачи, все же Роман Филиппович в душе одобрил инициативу Алтунина. Порядок необходим в каждом деле. Без него и шагу вперед не сделаешь. «Вот с озеленением механического цеха тут промашка вышла определенная, — сожалел Дубков. — Поторопился Прохор Никитич, не подумал, как следует. Надо было сперва вентиляцию хорошую сделать, окна расширить, а потом и за цветы браться…»
Проходя мимо паровозов, Дубков приглядывался к ним с тайной тревогой, старался отыскать, где же паровоз его зятя. Неужели, действительно, снова на ремонт поставили?
На четвертой канаве, рядом с новым тепловозом, возле которого суетились мастера-приемщики, стоял товарный локомотив «СО». Покрытый свежей краской, он был уже без дышлового механизма.
«Он», — сразу узнал Роман Филиппович. И сердце его сжалось.
Подойдя ближе. Дубков остановился. Вначале ему показалось, что у паровоза никого нет. Но вскоре он уловил металлический скрежет где-то внутри будки. Потом донеслись до него два голоса: тонкий, почти детский, и другой, грубоватый, мужской. Роман Филиппович невольно прислушался.
— А почему пройдет? — спрашивал тонкий, певуче вытягивая слова. — Может, начальник еще стукнет. Он, чай, сердитый?
— Сердитый на тебя да на меня, — сдержанно отвечал мужской голос. — А Мерцалова теперь легко не возьмешь. Он по всем газетам гремит. К тому же тесть фигура — делегат. Ты думаешь, будет ругаться с зятем?
— Может, и будет.
— Как бы не так. Все шито-крыто. Вот увидишь…
Громкий стук пневматического молотка заглушил голоса, Роман Филиппович тяжело вздохнул и медленно пошел дальше. Он покачивался, как пьяный. Знакомым на приветствия отвечал сухо, кивком головы. Было мучительно сознавать, что кто-то считает его, Дубкова, чуть не укрывателем этого неприятного происшествия. Но почему? Разве за долгие годы работы в депо он когда-нибудь проявил нечестность к товарищам, коллективу? Нет. Доверие людей для него было всегда дороже всего на свете. И на этот раз он поступит именно так, как диктует совесть. Только ему необходимо во всем разобраться, разобраться неторопливо и обстоятельно.