«В отделении нашей дороги, в кабинете начальника товарища Кирюхина висит картина с изображением локомотива, который мчится навстречу алой заре, восходящей над горизонтом. Картина, конечно, яркая, красивая. И слова под ней раскрашены золотом: «На полной скорости — к коммунизму». На первый взгляд вроде все правильно. А вот человека на картине нет. Символ получается вместо человека. А что это, извиняюсь, за скорость без человека? Но дело тут не только в картине. Дело в том, что метод работы, утвердившийся в нашем отделении, точь-в-точь похож на это изображение. Здесь тоже кричат о плане, о новых рубежах, о рекордах, а человеку никакого внимания. Больше того, своими действиями товарищ Кирюхин нередко побуждает некоторых нетвердых людей идти на сделку с собственной совестью и совершать поступки, несовместимые с коммунистическими нормами. Расскажу о том, что произошло с коммунистом М.».
Но тут Роман Филиппович отдернул от бумаги ручку, нахмурился. И, зачеркнув последнюю фразу, написал заново:
«Вот что произошло у нас в депо с известным машинистом Петром Мерцаловым…»
Писал Роман Филиппович медленно и трудно. Очень долго раздумывал, следует ли писать о том, как была предоставлена Петру новая квартира? Прикинул все возможные по этому поводу толки в коллективе, в семье. И все-таки решил не скрывать и этого факта. «Уж быть откровенным, так до конца».
Последнюю страницу Дубков писал несколько быстрее, чем все предыдущие. Едва успел дописать, как распахнулась дверь и вконец рассерженная хозяйка внесла в комнату поднос с ужином.
«Да что ты ходишь за мной, как за маленьким», — хотел возмутиться Роман Филиппович. Но, увидев нахмуренное лицо жены, смягчился. Потом спокойно взял у нее поднос, и они вместе пошли на кухню.
В воскресенье утром, когда Роман Филиппович, поднявшись с постели, перечитывал и правил то, что написал накануне, Алтунин подходил к лесу, где располагался городской пионерский лагерь.
Степь только просыпалась. Ободренные недавними дождями, травы стояли, не шевелясь. То и дело выныривали жаворонки и словно повисали в синем воздухе, поблескивая опереньем и разливая свои звонкие трели. Вдали над лесом неторопливо выписывал круги одинокий коршун. Он то сваливался на крыло, поднимая другое, как надежный парус, то вдруг выравнивался и замирал, будто приглашал полюбоваться окружающим простором.
Но Прохор Никитич был занят совсем другим. Он, как и Дубков, думал сейчас о Кирюхине. Его беспокоило молчание начальника отделения. Это беспокойство возникло у Алтунина еще вчера, когда на его вопрос по телефону: «Когда же соберемся?» — Сергей Сергеевич ответил с раздражением: «Когда найду нужным, тогда и соберемся. А вы занимайтесь своим делом».
«Оттягивает, — решил Прохор Никитич, — ходы новые изыскивает». Эти мысли сверлили ему голову и здесь, в степи, несмотря на песни жаворонков и тихую ласку нежаркого раннего солнца.
Алтунин шагал прямо по целине, подминая пушистые метелки ковыля. Ковыль здесь то пробивался сквозь желто-зеленое разнотравье узким ручейком, то собирался в небольшое озерцо и снова на десятки метров вытягивался в тоненький ручеек.
Прохор Никитич шел по ковылю, как по тропе, которая бежала почти параллельно дороге. И лишь кое-где чуть отходила в сторону, огибая встречный холмик или впадину. Теперь у него из-под ног выныривали не только жаворонки, но и множество других птиц, которым он даже не знал названий. Помимо птиц, вздымались из травы целые тучи разнокалиберных кузнечиков. Иные садились Прохору Никитичу на руки. И тогда он останавливался, чтобы внимательно рассмотреть прыгунов с длинными зелеными ногами.