Она повернулась. Впервые он назвал ее так просто и ласково. И у нее возникло сомнение: «Может, ослышалась?» Не зная зачем, она быстро-быстро пошла по тропинке дальше.
— Лена-а-а! — снова позвал Прохор Никитич и тоже ускорил шаги.
Недалеко от реки, где заросли дубняка расступились и в глаза ударила свежая синь воды, Елена Гавриловна остановилась.
— Лена, — уже тихо произнес Алтунин. — Я хочу сказать тебе… Я хочу сказать… — Он сильно волновался и никак не мог скрыть этого. — Ты очень хорошо сделала, Лена, что привела Вовика. А еще я давно решил…
Их разделял небольшой куст дикой смородины. И Прохору Никитичу казалось, что именно куст этот мешает ему говорить без волнения. К тому же где-то рядом, в чаще, изо всех сил заливалась малиновка.
— Эх, и печет! — сказал Ракитин, потирая плечи и поглядывая на Зиненко.
— Дюже, як на жаровни.
Они стояли по пояс в воде и щурились от яркого солнца. Вокруг играла рыба. Словно кто-то выдергивал из прохладных глубин серебряные блесны и тут же ронял их обратно в воду.
— Ладно, Аркадий, давай выбираться, — предложил Ракитин, — а то моя Полина Поликарповна тревогу поднимет. Мы ведь от дома отдыха километра за полтора уклонились.
— Неужели? — удивился Зиненко и посмотрел из-под ладони в ту сторону, где река делала крутой поворот влево.
По всему берегу тянулся густой, смешанный лес. Преобладал вяз и осокорь. Ракитин приезжал сюда часто, почти каждый выходной, вместе с Полиной Поликарповной и Митей.
На этот раз Мити не было. Он отдыхал в пионерском лагере на противоположном берегу. Зато Борису Ивановичу удалось завербовать в свою компанию Зиненко и Римму.
Приехали они еще вчера вечером. До полуночи бродили по лесу. Потом на открытой веранде так здорово уснули, что даже прозевали утреннюю рыбалку.
Когда поднялись и вышли к реке, Емельян — старый знакомый Бориса Ивановича — уже выбрался из лодки с уловом: двумя крупными сазанами и целой сеткой трепыхающихся окуней. Борис Иванович обидчиво сказал ему. «Вы что же, дядя Емельян, не разбудили, забыли все уговоры?»
Тот замялся: «Я что… Я разбудил бы с превеликим удовольствием. Директор не дозволил. Ты, говорит, дядя Емельян, на сто метров к веранде не подходи. Не то влетит тебе по административной линии. А я что… Я, пожалуйста… На ушицу рыбки вот организовал».
После завтрака Емельян уговорил женщин пройтись по его владениям, посмотреть цветы. А Ракитин и Зиненко тем временем вышли опять на берег. Борису Ивановичу хотелось поговорить с другом о деповских делах, расспросить его получше о том, что было не очень ясно, посоветоваться. За разговором незаметно дошли до переката, решили искупаться.
— Значит, говоришь, Кирюхин уклоняется? — спросил Ракитин, выходя на песчаную отмель, сплошь усыпанную перламутровым ракушечником.
— Вроде так, — ответил Зиненко.
— Ну что ж, приеду из Москвы, на бюро горкома вызовем. Там не уклонится. — Помолчав, спросил: — А как Сахаров себя чувствует?
— Он слишком самоуверен, ничего не хочет понимать, — сказал Зиненко и, подняв ракушку, потер ее пальцем.
Позади у самого берега бултыхнулся окунь, красным плавником, будто ножом, полоснув по водяной глади.
— Вот черт! — удивился Ракитин. — Бредешком бы его сейчас.
Окунь, как назло, еще раз неторопливо прошел по отмели, показывая крутую зеленоватую спину. Когда он исчез, Борис Иванович досадливо крякнул и снова повернулся к Зиненко.
— Так говоришь, не хочет понимать? А на вид он вроде думающий.
— Это лишь на вид, — сказал Зиненко, не переставая тереть пальцами ракушку. — Мне вначале тоже казалось: энергичный, настойчивый, за человека в огонь и в воду пойдет. Нет, Борис Иванович, вин сам боится, щоб поясок на штанцах не лопнул от натуги.
Послышались далекие звуки горна. Вероятно, в лагере объявили какой-то сбор.
— Эх, Аркадий! А нам с тобой все-таки влетит, — спохватился Ракитин и стал поспешно одеваться. Зиненко, бросив ракушку, тоже потянулся к одежде, сложенной под кустом на камне.
Обратно шли ускоренным шагом. Шли по самой кромке обрыва по замшелым камням и торчавшим из-под земли корневищам. Внизу тихо шуршала о гравий вода. На противоположном берегу загорали купальщики.
У поворота реки, где стояла главная арка дома отдыха, перед Ракитиным и Зиненко неожиданно, будто из-под земли, появился раскрасневшийся Митя. Он был в мокрых трусах и такой же мокрой майке. Волосы растрепаны.
— Ты как попал сюда? — удивился Борис Иванович.
Митя замялся и на всякий случай отступил от отца подальше.
— Переплыл, что ли? — допытывался Борис Иванович. — Ну, ну, говори?
Но его перебила показавшаяся из-за кустов Полина Поликарповна. Увидев Митю, она испуганно всплеснула руками:
— Боже мой! На кого он похож! Нет, я не могу смотреть на него.
— Обожди, — остановил ее Борис Иванович и снова повернулся к сыну: — Так что же ты молчишь? Если переплыл, значит, переплыл!
— Не переплывал я, — энергично замотал головой Митя.
— А как же?
— Я место знаю… До подбородка всего… Вон там, где мы с отрядом спутники запускаем.
— Какие спутники?
Митя переступил с ноги на ногу, улыбнулся.