Это постепенное разорение произошло в два года. Мне тогда было семнадцать лет. Красную гостиную матери, с креслами в серых чехлах — последнее, что у нас оставалось из мебели и напоминало о лучших днях, — кое-как разместили в одной комнатке, но так как нас было много и жить надо было всем, то в один прекрасный день продали и гостиную. Отец получил место в общинной управе, но его заработка не хватало, чтобы обеспечить нашу жизнь и наше будущее. Мича был еще ребенок, надеяться на его помощь в скором времени не приходилось, Жарко был далеко, Николица умер, и все надежды сосредоточились на мне, окончившей шесть классов женской школы. Из всех профессий самой близкой и самой доступной была учительская. Остальные требовали больших жертв и времени, а ждать мы не имели возможности. О годах, проведенных в школе, не стоит говорить, потому что они у всех протекают на один лад. Первое место я получила в Краине. Мать поехала со мной; уезжая по делам в Белград, она оставляла у меня Мичу, которому тогда было десять лет. И все-таки я чувствовала себя изгнанницей и всего боялась в этой дикой местности, среди полудиких горцев-валахов, ходивших в плащах и огромных меховых шапках. Зимой, в долгие снежные ночи я заставляла дверь столом и стульями, а окно завешивала ковром, чтобы не слышать завывания волков и стука крестьянских опанок под окном. Я была честолюбива, много читала. У меня был свой дом. Я была «самостоятельна». Но, уверяю тебя, я нисколько не гордилась этой своей самостоятельностью и заработком.
На следующий год меня перевели в Орид, близ Шабаца. Я словно переродилась. Тут были мачванский чернозем и Сава, к которым я привыкла с детства. Подъезжая, я увидела в ореховой рощице около церкви небольшое общество. Старый учитель мне объяснил: «Это наш молодой коллега Байкич пирует, — свадьба у него расстроилась, вот и веселится». Я улыбнулась. «И часто ли он так пирует?» Это ему, конечно, сразу передали; так началось наше знакомство и наша любовь.
Год я приглядывалась, а потом вышла за него замуж. Пришлось преодолеть крупные препятствия. Больше шести месяцев мы ждали благословения отца, которого засыпали анонимными письмами родные бывшей невесты Байкича. Да и без этих писем отцу тяжело было примириться с тем, что его дочь — сельская учительница, а еще труднее свыкнуться с мыслью, что она собирается стать женой учителя, кутилы и картежника, каким ему изображали Йована. По своему обыкновению, отец слышать не хотел никаких доводов, а о том, чтобы он повидался с Йованом, нельзя было и заикнуться.
Однажды сидели мы под столетним ореховым деревом — я, мать, Йован и отец Мика (благодушный, приветливый деревенский священник, который чувствовал себя в рясе неловко и потому предпочитал ходить без нее, к великому соблазну верующих; объяснял он это тем, что его конь Мишка боится рясы, «а Мишка — единственный мой друг, так почему же не доставить ему удовольствие?»). Мы говорили о том о сем, но я видела, что Йован взволнован; вдруг он встал, подошел к матери и без всяких обиняков спросил: «Скажите, сударыня, вы меня хорошо узнали?» Мать, не задумываясь, ответила: «Хорошо». «Если так, — продолжал Йован, — то вы не можете быть согласны с поведением вашего мужа». «Ах, не согласна!» — воскликнула мать. Йован возликовал и стал держать речь, а когда он увлекался, то уже не мог остановиться; его доводы сыпались с такой легкостью, что даже самому ярому противнику начинало казаться, будто он вполне согласен с его мнением. День стоял тогда теплый, пахло орешником, утрамбованная и политая земля в школьном дворе быстро высыхала, распространяя запах влажной пыли, одинокие кузнечики наполняли прозрачный неподвижный воздух своей прерывистой песней, а Йован все говорил, и на каждый его вопрос мать, как зачарованная, отвечала утвердительно. В его присутствии мы совсем забыли об отце. Мое счастье было здесь, подле него. Он взял меня за руку, повел в дом, и тут же, на глазах изумленной матери, священник нас обручил «по всем правилам святой православной церкви». В Шабаце все были поражены. И только теперь, когда я стала его невестой, многие «заметили», что я и молода, и красива, и умна. Йован на все свое жалованье стал, как он выразился, назло угощать всех своих врагов. «А друзей?» — «А друзья знают, что я заслужил такую девушку, как ты, и радуются вместе со мной. На что им угощение?» Благословение от отца он получил лично. Сразу после обручения поехал в Белград и встретился с отцом. Что это была за встреча, ни мать, ни я так никогда и не узнали. На все мои расспросы он только усмехался: «Мы поговорили как мужчина с мужчиной». И скоро отец его полюбил больше, чем Жарко и Мичу, потому что они, в противоположность отцу, были мечтательны, мягкосердечны, а беспокойный и энергичный Йован вполне отвечал его представлениям о мужчине.
