Между тем наши замечательные товарищи, испугавшись возможных последствий того, что они приняли доклад, дав ему хорошую оценку, и не желая обижать школьных инспекторов, созвали уездное собрание учителей с целью осудить своего коллегу Йована Байкича, который дерзнул публично высказать такие вещи. После того как выступили все ораторы, Йован взял слово для защиты. В присутствии вновь назначенного инспектора, своего бывшего учителя П. Л., Йован коротко и ясно заявил, что жалеет тех своих товарищей, которые отрицают и опровергают то, чего опровергнуть невозможно. «Потому что все факты, которые я привел, вам хорошо известны, так как взяты мною из вашей же практики. Да, господа, из вашей практики! Среди вас находится один товарищ, который трусливо дрожит сейчас за свою шкуру. А совсем недавно он с возмущением рассказывал мне о том, как инспектору «захотелось дичи», и пока он, несчастный, охотился со служителем в горах, инспектор, по доброте сердечной, развлекал его жену, молодую учительницу, целый день и целую ночь. Утром он чуть свет тайком покинул деревню, приказав доставить ему журнал в другое место, где он проводил экзамен. Он поставил две пятерки, хотя бедняжка учительница держала экзамен не за двоих. Вот вам и инспектор, господа, в если вам жаль таких, пожалуйста, ступайте и вы все на охоту, чтобы хоть таким путем обеспечить себе пятерки и повышения!»
Желая уберечь от лишних страданий, он просил меня не ездить на это собрание, на котором товарищи намеревались его обвинять. Конечно, я его не послушалась. Я забавлялась, видя, как некоторые избегали даже здороваться с Йованом и пускались на всевозможные ухищрения, желая ясно показать инспектору, что они не разделяют кощунственных взглядов своего товарища. Мы с Йованом сидели за одним столом, в самом конце, и смотрели на весь этот позор.
В заключение слово попросил школьный инспектор. Надо было видеть злорадные усмешки одних и горестные мины других! Но это продолжалось не больше минуты, потому что инспектор сразу сказал: «Мне очень жаль, что пришлось быть свидетелем сегодняшней сцены. Вы, господа, слишком поспешили осудить своего прекрасного товарища и превосходного учителя. Господин Байкич своими знаниями, редкой культурой, своим моральным и гражданским мужеством делает честь не только вам, господа, но и всему учительству. И вы собрались здесь, чтобы судить и осудить такого учителя! Почему? Только потому, разумеется, что он единственный из всех не побоялся смело посмотреть правде в глаза и высказать ее тем, кого вы нашли нужным защищать. А почему? Потому, разумеется, что они ваши начальники и что от них зависит оценка вашей работы, а с ней и ваше повышение по службе. И мне очень тяжело, что это случилось в моем округе и что я принужден сказать вам следующее: невзирая на все упреки, сделанные инспекции и инспекторам, я должен стать на сторону господина Байкича, который утверждает, что институт инспекторов в настоящем его виде деморализует учительство. Если бы дело обстояло иначе, не было бы этого собрания. Вот что я хотел сказать. И еще: интересно, что из всего доклада, полного оригинальных, свежих мыслей и смелых предложений, вы нашли нужным остановиться только на этом».
Он любезно и сердечно попрощался с Йованом, поклонился остальным и вышел.
Что только было после этого! Извинения, самые униженные извинения! Подумать только, инспектор на стороне того, кого они пытались осудить! А раз инспектор на его стороне, как же они могут быть против?
Восхищенный и счастливый, твой отец удобно уселся на извозчике и с удовольствием отвечал на поклоны товарищей, которые после тяжелой работы расположились перед кафаной за выпивкой и приветствовали его громко, с подчеркнутой любезностью. И знаешь, что он мне ответил, когда я высказала ему, как мне все это противно? «О, Ясна, их положение теперь гораздо хуже того, в котором я был недавно. Идеал тех, кто меня сегодня осудил, — «откормленная свинья» и «школьное пахотное поле», которым они пользовались. Они испугались, решив, что эти блага находятся в опасности. Как только они поняли, что опасность миновала и даже не угрожала им, они снова повернули в мою сторону. Думаю, что у них нет причин ненавидеть меня; они просто меня не поняли! До реформы начальной школы им нет никакого дела!» Когда я ему заметила, что при всей своей правоте он говорил слишком красочно, в особенности об охоте да еще в присутствии виновника этого события, и что эта яркая убедительность не всегда будет ему полезна в жизни, он воскликнул: «Но по крайней мере я заставил этого растяпу и негодяя покраснеть!»
