Но уже на другой день никто не мог заметить его плохого настроения. «Мы должны примириться с действительностью, потому что надо жить и работать». Он все еще оставался идеалистом. Верил, что партия за все вознаградит, и ему и в голову не приходило, что «вождь» был доволен тем, что Йована убрали из края, где его популярность затмевала популярность «вождя». «Хомоле мне досталось за мои идеи. Черт возьми, до сих пор я только говорил — теперь начну действовать!» И со всей своей бешеной энергией он взялся за организацию партии. Переписка его необыкновенно расширилась. Он стал систематически созывать уездные и окружные собрания. Я не могла себе представить, чтобы один человек мог столько сделать: не прошло и месяца после нашего приезда, как весь край воспламенился. «Вождь» тут не показывался и своим поведением не ослаблял основных принципов движения. До сих пор центром было Подрине; с приездом Йована движение стало значительнее в Пожаревацком округе. «Вождь» предполагал созвать общепартийный съезд в Тополе или каком-либо другом центральном месте, но значение и размах движения в этой горной местности и, наконец, личная репутация Йована решили иначе: общепартийный съезд был, несмотря на дальность расстояния, назначен в Пожаревацком округе. Со всех сторон на Йована посыпались предостережения и требования прекратить созыв собраний — из полиции, от инспектора, из министерства. Но Йован всем отвечал, что единственной целью его переезда в Хомоле было открыть народу глаза.
На этом несчастном съезде, который состоялся вопреки всем полицейским мерам, присутствовало свыше трех тысяч человек! Йована носили на руках, восторженно рукоплескали ему. Он представил съезду вождя партии генерала Ст. О., но съезд в один голос ответил: «Ты наш вождь: ты с нами страдаешь, живешь нашей жизнью!» Йован настоятельно предлагал выбрать председателем съезда генерала Ст. О., но съезд пожелал избрать его самого. Мне потом рассказывали — тогда не в обычае было, чтобы жены сопровождали мужей на политические съезды, — что генерал из-за этого едва не покинул съезда, друзья с трудом уговорили его остаться, но все время он сидел бледный, не проронив ни слова. Воодушевленный всеобщим подъемом, Йован произнес блестящую речь, длившуюся часа три. Ораторы отказались выступать после него, потому что им уже нечего было сказать. Аплодисментам и крикам не было конца. Каждому хотелось пожать Йовану руку, старики его целовали, и, наконец, ликование вылилось в один общий крик: «Ты должен быть в скупщине, только ты можешь быть нашим представителем в скупщине!» Этого сделать он не мог по молодости лет, но был бесконечно счастлив, видя, что партия приобретала вес. Воодушевление настолько увлекло твоего отца, так его опьянило, что он совсем забыл, что является всего-навсего маленьким беззащитным учителем, а стоящая за ним партия — только некая туманная восторженность без какой-либо твердой основы.
По окончании съезда народ не хотел расходиться, и было решено, что по округу пройдет процессия лидеров во главе с Йованом и кандидатом в депутаты. Погода была пасмурная, и с наступлением сумерек спустился густой, непроницаемый туман; дороги были ненадежные, реки вздулись. Двигались конные и пешие со знаменами и музыкой, оглашая воздух ружейными выстрелами. Навстречу выходила вся деревня, со стариками, женщинами и детьми. Но это триумфальное шествие длилось недолго. Уже на другой день властям — уездному и окружному начальникам — пришел из Белграда приказ любой ценой помешать дальнейшему продвижению демонстрации. Но власти были беспомощны — в демонстрации участвовало больше двухсот всадников и несколько сот пеших. Просить помощи у сторонников правительства они не решались, потому что в таком случае пришлось бы взять на себя ответственность за стрельбу. Остановить процессию можно было бы только в том случае, если бы произошли беспорядки. Но она продвигалась вперед, не реагируя на провокации, организованные в некоторых деревнях. И тогда случилось вот что (все это разъяснилось только впоследствии, но — увы! — нам с тобой от этого не легче): министр Деспотович позвонил окружному начальнику, — это стало известно на другой же день, — начальник сел на коня и поехал к уездному начальнику, а тот отправился к председателю местного комитета партии министра. Вернувшись, он устроил завтрак в честь окружного начальника — был жареный барашек, вино, цыгане. Только на другой день он лично проводил его в округ. И все видели, что оба тогда были «под мухой».
