Кум Слободан посоветовал моему отцу вернуть меня домой. Я бросила хозяйство и службу, сама не зная зачем, и вернулась с тобой, моей единственной надеждой, домой в Белград. Но о себе я не стану писать. При случае расскажу тебе, через какие страдания приходится пройти женщине в борьбе за кусок хлеба. Вскоре после смерти твоего отца умер и мой отец. Забота о матери с Мичей легла на мои плечи; Жарко все еще был за границей. Но и за все это я бы благодарила бога, если бы не началась война, которая еще раз разорила наш дом и отняла самое дорогое, что у нас было. Но об этом в другой раз. Да ты и так знаешь самое главное. Хочу только рассказать еще о похоронах твоего отца.
Хомоле. Снежной пеленой укрыто все грязное, отвратительное. Йован пожелал, чтобы его похоронили в Жагубице. Я шла за гробом, не чувствуя холода. Белые просторы полей, белый гроб, белый венок из чемерицы, дроги с белым полотняным верхом… Сколько времени мы так шли, не знаю, — может быть, час, может быть, больше. Перед Жагубицей в заснеженной тишине послышалось церковное пение и колокольный звон: жители городка, с двумя священниками во главе, с рипидами, вышли далеко в поле встречать тело твоего отца.
Больше не могу. Вернулась я с опустошенной душой в пустой дом, где уже не было хозяина. Взгляд мой упал на твою колыбель, и, дико вскрикнув, я упала рядом с ней без сознания.
«Мама, хочу к тебе!» — этого слабого голоска довольно было, чтобы вернуть меня к жизни. Я открыла глаза. Ты протягивал ко мне ручонки из колыбели, и я обняла тебя как безумная, прижала к своей груди и с тех пор всегда дрожала над тобой: вся моя жизнь в тебе.
Заканчиваю. В комнате была щемящая сердце пустота, все еще чувствовалось страшное дыхание смерти. Мы сидели молча. Вдруг вошел Влаурда в меховой шапке, надвинутой на уши, и подал мне какой-то документ. Ничего не видя от слез, я передала его матери. Какая мерзость! Стева Вукович, учитель, сообщал мне, что совет назначил его исполняющим должность директора, а потому он требует немедленно вернуть школьные стулья, которые я взяла в тот страшный день без разрешения и еще не возвратила после смерти мужа. Этот документ он просил подписать. В глазах у меня потемнело, я схватила бумагу, изорвала ее и бросила на пол.
Так начался мой горький вдовий век.
Байкич едва мог закончить чтение: он читал усталым голосом, еле слышно и без всякого выражения. Александра сидела неподвижно, бледная, с горящими глазами. Байкич искоса на нее посмотрел, и ему вдруг стало стыдно: зачем он прочитал ей все это? Вся эта трагедия, безыскусно изложенные и священные для него переживания должны были остаться похороненными в семье, в жестяной коробке от табака. Александра вздрогнула.
— Положите рукопись на место. — Она помолчала, а потом прибавила: — И, может быть, лучше, если вы не скажете вашей маме, что прочитали ее… В особенности, что вы ее прочитали кому-то постороннему.
Она покраснела. Байкичу стало не по себе, хотя Александра и была ему в эту минуту необычайно дорога.
— А Деспотович? — проговорил он с волнением.
Александра подошла к печке и прислонилась к ней спиной; ей хотелось тепла. Он повторил вопрос. Она с трудом ответила:
— Не знаю… не знаю, это свыше моих сил, я боюсь что-нибудь сказать!
Было уже девять часов. Байкич собрал бумаги и двинулся к двери. Александра пошла следом за ним. В маленькой передней она его остановила и обеими руками пожала ему руку. Колокольчик на двери прозвенел на первой ноте.
— Обещайте мне, что ничего не предпримете, не посоветовавшись со мной, прошу вас, обещайте!
Из коридора дуло холодом. Александра поежилась:
— Обещаю… это я вам обещаю…
Байкич нагнулся, прикоснулся губами к ее руке и быстро вышел.
Он был уже на улице, когда колокольчик прозвенел на второй ноте.
Несколько недель спустя, взглянув на настольный календарь и убедившись, что сегодня срок платежа по одному из векселей, Деспотович снял трубку и попросил нужный ему номер.
— Говорит Деспотович. Да, сегодня срок. Как? Не понимаю. Учли? Где? Кого? Но это же скандал, это свинство, что я, умер, что ли? Разве у меня нет обеспечения? Мы еще об этом поговорим официально.
Он с шумом бросил трубку. Отошел от стола. Его смуглая кожа не обладала способностью бледнеть или краснеть: лицо его было пепельно-серым. Он вдруг остановился, подбежал к большому письменному столу, отомкнул ящик и стал перебирать бумаги. Потом вспомнил, что листок, на котором были записаны сроки, он забыл в кожаном бюваре. Он рассматривал его и что-то записывал, когда в комнату вошли, и он быстро сунул листок под бювар. И забыл о нем. Рывком он поднял бювар: листок, слегка помятый, лежал на месте. Деспотович вздохнул с облегчением. Но тут же его охватило предчувствие. Он стал вызывать своих кредиторов одного за другим. И уже после второго разговора ему все стало ясно. Его бросило в жар. Он закурил, чтобы успокоиться, но сразу швырнул сигарету. Он даже не мог ругаться. Как полоумный он схватил телефон и назвал номер Майсторовича. На дворе было сыро, аппарат трещал и гудел.
— Говорит Деспотович, алло…
