— Недобор, пяти не добрал, не потей зря! — восклицал коренастый человек с мокрыми черными усами, в расстегнутом жилете, поперек которого тянулась золотая цепочка с наполеондором в виде брелока. — Давай-ка запишу тебе. — И, отодвинув стакан вина, он взял мел и занес его над дощечкой.
— Вот тебе! — отрезал собеседник коренастого и стукнул по столу огромной ручищей с картой. — Туз червей… король червей, валет червей, десятка червей… раз! раз!.. — разносилось по всей кафане, — пять червей и туз в трефах… ну, какого же черта еще нужно!
Человек, у которого на руках скопилось столько «червей», был крупный, смуглый, с вьющимися прядями волос, спадавшими на низкий лоб до густых бровей. Тонкие усы обрамляли рот, черные и блестящие, как крылья ласточки. Из-под чистой рубахи хорошего сербского полотна виднелась синяя фуфайка. Опоясан он был нарядным тонким красным поясом, но не по-крестьянски поверх рубахи, а по-хозяйски, под брюками. Полугосподский пиджак из добротного сукна с большими роговыми пуговицами был накинут на спинку стула. Третий человек был священник; медный, теплый цвет его круглого лица прекрасно гармонировал с холеной светло-каштановой бородой и красной подкладкой откинутых рукавов. Байкич остановился у окна.
— Простите, господа, я сотрудник «Штампы» и хотел бы видеть господина Вранича.
— Э, добро пожаловать! — буркнул кудрявый и бросил карты. Потом обернулся к священнику: — Это ты мне, отец, заплатишь, а теперь надо вот поговорить с молодым человеком. Может, выпьешь чего-нибудь? — обратился он к Байкичу и, не дожидаясь ответа, заорал: — Жи́вота, еще четыре кружки… наливай полней, не взбивай пену, иначе ребра тебе переломаю! Входите, брат, не стойте, как баран перед дубовыми воротами. Это вот наш священник, отец Стоян, а это наш председатель общины газда Йова; если ты заметил печи для обжига извести и новые дома около станции, — это все ему принадлежит.
Оказавшись в компании этих людей, Байкич смог убедиться, насколько он слаб и плохо развит физически: каждый из этих троих, сидевших вокруг стола, весил по меньшей мере сто килограммов.
— Профессия журналиста тяжелая, — мягко сказал отец Стоян, сдувая с края кружки пену, чтобы не замочить своих расчесанных усов. — Я знавал одного журналиста — худой, худющий, во какой. — И он поднял свой мизинец.
— Но… — протянул Байкич, — это зависит…
— А сколько можно заработать, ну, скажем, в среднем? — полюбопытствовал газда Йова.
— Да в зависимости от газеты — две, три, пять тысяч в месяц.
— А тебе сколько платят? — загремел газда Пера.
Байкич не счел возможным пресечь эти расспросы. Покраснев, он солгал:
— Я получаю всего три с половиной. Но к этому надо прибавить суточные и бесплатный билет по железным дорогам и на пароходе.
— Ну, ну! Это неплохо.
— А билет при вас? Хотелось бы посмотреть, на что он похож? — попросил газда Йова.
Три человека долго ощупывали билет толстыми пальцами, вслух читали, что на нем написано, и качали головами.
— И стоит тебе показать билет, словно ты депутат, и кондуктор тебе откозыряет? — удивлялся газда Йова.
Только после того как они досыта наговорились о всевозможных доходах, выпили «еще по кружке пива» и съели на закуску по «кусочку» жареной ливерной колбасы, осмотрели свиней газды Перы, обошли печи для обжига извести и постройки газды Йовы, издали поглядели на четыре гектара знаменитого фруктового сада отца Стояна, «какого нет и в трех соседних округах», — только после всего этого Байкич смог остаться с глазу на глаз с газдой Перой, который повел его в свой «банк». Это была маленькая одноэтажная лавочка, не больше соседней парикмахерской, на окне которой стояла склянка, полная пиявок. А на окне «банка» лежали пачки старых газет и черепицы, сложенные пирамидой; все это было покрыто пылью. С внешней стороны на стекле крупными золотыми буквами было выведено: «Банк — Займы». Вот и все. Внутри помещение было перегорожено, как бывает в маленьких почтовых отделениях, деревянной перегородкой, за которой виднелся старый помятый несгораемый шкаф. У стола, покрытого оберточной бумагой, сидел молодой парень в синей суконной куртке, расшитой черным шнуром, и ужинал. Перед ним на газете были разложены хлеб, сыр и зеленый чеснок. На краю стеклянной чернильницы была насыпана соль, в которую молодой парень осторожно обмакивал чеснок. Это был писарь и бухгалтер банка. Пока молодой человек смущенно прятал еду в ящик, газда Пера проводил Байкича за перегородку и, разведя руками, сказал:
