— Мы каждый год выбираем Деспотовича депутатом. И как мы скажем, так и будет. Не много, зато веско. Дела у нас все верные и честные. Я работаю только на совесть. По закону. И через пять лет половина уезда будет принадлежать мне. Половина. Я не бросаю слов на ветер. Сказано — сделано! Будьте уверены. Я свое дело знаю. Крестьянина надо прижать, потому что он тверд и сух, как кизиловое дерево. Он не поддается. Но на это существует закон. Если не платит — с молотка. Теперь меня уже достаточно узнали и сами продают, гонятся за лучшей ценой. Я им не препятствую. Сердце у меня мягкое, пускай сами продают, пускай и им что-нибудь достанется, коли сумеют выхватить. Но крестьянин стал портиться. Я сам крестьянин. Вырос в деревне и знаю как и что. Долго так продолжаться не может. Глупости, что мы душим крестьянина процентами. Боже сохрани! На это есть закон, и мы поступаем только по закону. Но крестьянин переменился, работает уже не так, как раньше работал, когда его дед в поте лица пахал деревянным плугом и боронил самодельной плетеной бороной, навалив в нее сверху камней, а теперь всякий голодранец хочет заломить шапку и петь, хочет иметь железные машины, селекционные семена хочет, — он выругался, — помимо хлеба, еще и лепешек. А как? Путем займов! Если хотите знать, в этом больше всего повинны окружные агрономы. И женщины! Вы не знаете, до чего народ испортился. Эх! Раньше, в доброе старое время, женщины, бывало, впрягутся в работу: прядут, ткут и тому подобное, а теперь каждая хочет покупать готовые платья и городские туфельки. А на что, скажите на милость? Тридцать лет тому назад люди были счастливы, но они этого не знали. А теперь ненасытно все заглатывают, как утки. Чтобы заплатить по маленькому векселю, они выдают два новых и крупных векселя, а потом мы оказываемся виноваты. На самом-то деле мы поддерживаем страну. Мы даем в кредит. Покупаем семена. Тут и говорить нечего.
Байкич слушал, а руки в карманах покрывались потом. Газда Пера смущал его этими открытиями из области деревенского легкомыслия и лени, но заставил еще больше смутиться, когда в полутемной лавочке доверительно пожаловался на Деспотовича, который не сдержал своего обещания.
— Мне нужны деньги, а они машины посылают! Один раз сошло с рук, а больше народ не хочет, ему деньги нужны.
Байкич не знал, что отвечать, но вспомнил совет Бурмаза и спросил:
— Будет ли у вас какое-нибудь поручение в Белград?
— Передайте вы ему… — С губ газды Перы готово было сорваться бранное слово, но он удержался. — Знаешь что? Пойдем-ка ко мне ужинать. А как взойдет луна, отправимся на молотьбу… я молочу свою пшеницу в деревне. Переночуем у моего кума Главицы, а завтра ты со мной проедешься по уезду. Посмотришь, что и как делается, и обо всем расскажешь, раз тебя послали поглядеть. — И добавил едко, так что Байкича снова в жар бросило: — Шлют надсмотрщиков, словно мы сами не умеем справиться. — Пока они шли по главной улице посреди стада возвращавшихся домой коров, газда Пера объяснял Байкичу:
— Поп — человек хороший, но вор. Видел ты фруктовый сад? Он украл его у племянника. И человек он неверный. Дважды сеял раздор среди кандидатов по списку Деспотовича. Но оба раза у него сорвалось, потому что мы твердо держим в руках округ, никто и пикнуть не смеет. Мы хотели добиться его перевода, да это не так-то легко, он тут со всеми покумился, хозяином стал. Газда Йова разбогател с тех пор, как мы его выбрали председателем. Но и он хороший человек, старший жупан приходится ему двоюродным братом, а племянник его — судья в Крагуеваце. И человек он честный, делится со мной при каждых торгах. Меня многие прочили в депутаты. И Деспотович меня приглашал. Да не хочу я, мне так лучше! А вот сына своего Мишу я готовлю в господа и в министры. Он в Париже вот уже пять лет. Как сдаст экзамены и стукнет ему тридцать лет, я его сразу устрою в депутаты. Есть у меня и дочка. Ее я отправил в Бельгию. Там, слышь, хорошие школы по монастырям, учительницы — все монашки, — учат играть на пианино, говорить на разных языках и всему прочему, как полагается.
— Да ведь это же католические монастыри, — сказал Байкич, не утерпев, — что ей там делать?
— Ну что ж, что католические, тоже ведь религия. А там все по-благородному. Пишет мне Станойка, как там все богу молятся, не то что у нас — пробормочешь отче наш, да и дело с концом, а там все по книжечкам, на коленки становятся, музыка играет, и так пять раз в день! И все это по-французски. Разве это возможно у нас в Сербии? У нас таких школ нет — для благородных девиц.
— А не лучше ли было отдать ее учиться? — пробормотал Байкич.
— Работа не для нее. У меня всего, слава богу, довольно, моим детям не придется мучиться и работать. Хватит с нее, если научится разговаривать и так далее, а потом я ей отвалю такое приданое, какого и генеральские дочки не имеют, и выдам за доктора либо за инженера — это серьезные занятия.
Внезапно он попридержал Байкича за руку. Навстречу им двигался старик крестьянин, окруженный толпой.
— Да это депутат М.! — тихонько воскликнул Байкич.
— Тсс!
